Глава 32. Алиса

После того, как Пушкин устроил драку, я была окончательно “сломана”. Едва мы с Денисом поднялись в квартиру, как я тут же разревелась. Друг повёл меня на кухню, налил воды и заставил выпить. Я, стуча зубами о стекло, опустошила стакан.

— Ой, День, — я только сейчас вспомнила, что забыла обработать его кровоточащую губу. — Сейчас я аптечку принесу…

— Сиди уже, Круглова! — буркнул Денис и просто промыл лицо водой. Потом поставил чайник, сел рядом со мной и спросил, — за что, хоть, огрёб? Расскажешь?

Я разразилась новой волной слёз. Плача и всхлипывая, выложила Денису всё, что было у меня на душе. Пока рассказывала, Денис молчал, лишь иногда потирая пальцами подбородок. Потом сказал:

— Знаешь, Алис, — он поднял на меня глаза, — я понимаю, что в тебе сейчас говорит обида. И нежелание прощать. Я понимаю, что он причинил тебе боль, и что именно он виноват в том, что случилось. Но поверь старому мудрому волку, — я хихикнула, а Денис улыбнулся, — мужику твоему ещё хуже, чем тебе сейчас. Он же понимает, что просто “запрещено цензурой” как накосячил. И он не знает, что дальше делать, поэтому и творит всякую дичь.

Я дышу и, чуть хмурясь, смотрю на друга, обдумывая его слова, а Денис продолжает:

— Я не говорю, что ты должна сейчас всё забыть, простить и броситься ему в объятия — нет. Просто дай время. Себе. Ему. Если сможете друг без друга, значит, и “не твоё” это было. А, вот, если нет, — Денис разводит руками, — тогда без вариантов.

Когда Денис уходит, я всё ещё обдумываю то, что он сказал. Может быть, действительно, не стоит рубить с плеча. Я и так сказала Саше слишком много лишнего.

И кольцо. Моё обручальное кольцо, которое я даже не смогла положить на полочку, а продолжала носить при себе, на цепочке, сейчас валялось где-то на дороге. Я даже выбегала, искала его потом, но, разумеется, ничего не нашла. Колечко было дорогим, даже слишком, но для меня его ценность заключалась в другом. И я всю ночь плакала, жалея о своём поступке.

А утром я узнала, что Саша заболел. У него высокая температура, и он в полубессознательном состоянии. Сразу поехала к нему. Меняла полотенца, поила, молилась… Он приходил в себя, но, думаю, воспринимал всё, как сон. Я уехала только тогда, когда удостоверилась, что ему действительно стало лучше.

А потом внезапно плохо стало мне.

И вроде бы ничего особенного: просто закружилась голова, и я, не удержавшись на ногах, опустилась на асфальт. И вдруг рядом со мной раздался такой тихий, такой родной голос:

— Лисёныш, плохо?!

А дальше я даже не успела сообразить, что происходит. Саша подхватил меня на руки и понёс к машине. Я даже возразить не успела. Он привёз меня домой и вызвал врача. Анастасия Петровна (так звали врача) уверила нас, что всё в порядке. Она поставила мне укол, и пока Пушкин провожал её, я задремала. Проснулась от таких приятных, вызывающих трогательные слёзы на глазах, прикосновений:

— Прости, Лисёныш. Прости меня.

В груди разлилось что-то нежное и сладкое. Мгновенно появился порыв повернуться и увидеть его глаза. Те коричневые бриллианты, которые, когда-то, так безжалостно захватили моё сердце в плен. Хочу увидеть и…

— Шурик, ты дома?!

Этот голос я узнаю из миллиона.

Алла.

Значит, он её не выгнал?

Значит…

Пушкин дёргается и выбегает из спальни, а все цветы, только что раскрывшиеся в моей груди, тут же превратились в ледяные статуи.

Сглатываю болезненный, горький комок и тянусь за телефоном.

— Алло, Денис? Не занят?.. Сможешь меня забрать?.. Да, спасибо. Адрес сейчас скину.