33. Сковородка и разговоры по душам

Валик со сковородкой в руках повернулся к вошедшему: чисто как шарнирная кукла, как-то деревянно и натужно.

Красавец. Валик — он миловидный, а этот был по-настоящему красив мужской хищной красотой. Глаза как у кота раскосые, наглые. Улыбка дерзкая. Да и в плечах пошире Валика будет. Крупный альв. Нет, эльф. Противный крупный эльф. По-видимому, это и есть мой несостоявшийся жених Корнуил, во всяком случае, на руке у него висит эта малявка, с победным видом оглядывающая меня. Да божечки мои, мне твой Крокодил и даром не нать, и с деньгами не нать! Говна не держим в доме.

— Повтори, что ты сказал? — ласково попросил Валик затя.

— Я сказал, что истинные мужчины должны быть всегда мужчинами, — победно ухмыльнулся Корнуил, сбрасывая руку жены и делая широкий шаг вперед. — А бывший раб…

Бам-м-мс! Валенуэль коротко, без размаха ударил зарвавшегося альва сковородкой, а потом кокетливо захлопал глазами:

— Вот незадача! А Корнуила-то удар хватил!

— Тепловой? — весело уточнила я.

— Нет, к сожалению. Сковорода не нагрелась. Просто… удар.

— Ты — животное! — взвыла красотка Перниэль. — Как ты мог!

Она бросилась к упавшему мужу, ощупывая его лицо. У того дрогнули ресницы, но он благоразумно делал вид, что все ещё в отключке.

— Лучше бы ты никогда не возвращался, — шипела эльфийка. — Лучше бы ты сдох там в рабстве! Лучше бы тебя плетьми запороли!

— Дамочка, — процедила я сквозь зубы. — Пользуясь случаем напоминаю, что Валик женщину, тем более, сестру, не ударит. А я могу. У меня не заржавеет.

— Конечно, ведь ты наглая, жирная…

— Я тоже могу, — поднялся Вилли.

— Не нужно, — тихо попросил Валенуэль. — Она права. Лучше б я не возвращался. Пойдёмте.

— Куда?

— Не знаю… куда-нибудь. Душно. Иена, что ли, поищем… Что-то его давно нет.

Мы с Вилли поднялись и вышли из эльфийского дома вслед за другом. Валик был явно подавлен. Я догнала его, дотронулась до плеча:

— Валь, ты не виноват. От того, что с тобой что-то случилось, ты не стал хуже или грязнее. Ты по-прежнему прекрасен. Это они… внутри гнилые, понимаешь?

— Да, — спокойно ответил Валик. — И слепые. Все, что выходит за рамки их восприятия, не имеет права на существование. Но мир — он огромный, безграничный. Никогда не понимал, как можно жить тысячу лет и ни к чему, кроме самосовершенствования, не стремиться. Как можно не увидеть моря и гор? Не спуститься в шахту и не подняться на самую высокую башню? Нет, я не против литературы и музыки, я люблю искусство… Но и мир люблю тоже.

— Ты в порядке?

— Я-то да. А этот придурок теперь долго проваляется, — в голосе альва звучит самодовольство. — А хотите, я сыграю вам на флейте?

— Да, — сказали хором мы с Вилли. На самом деле мы уже его флейты наелись, но ему так будет лучше.

— Я тут одно место знаю, — сказал Валик. — Покажу.

Мы сидели на обрыве, свесив вниз ноги, и смотрели на облака. Альв играл на флейте что-то пронзительно-тоскливое, Вилли слушал его с остекленевшими глазами, а я вцепилась ему в рукав, потому что высоты боюсь. Вилли был, конечно, тяжеленьким, я бы даже сказала, весьма приземленным, но удержит ли он меня, если я вздумаю падать? Валик сказал, что тут невысоко. Что внизу — сугробы. Даже если грохнусь, то ничего не сломаю себе. Но все равно неспокойно, да еще попа начала подмерзать. Холод проникал даже сквозь сложенное одеяло. А между прочим, придатки у меня не казенные, мне ещё детей рожать. Я надеюсь. Но встать и уйти было совершенно невозможно: слишком хороша была эта музыка, слишком очаровывала. Да и Валик… Его прямо выворачивало наизнанку.

Сильные руки легко приподняли меня.

— Не замерла? — шепотом спросил Иен, усаживая меня к себе на колени. — Не лето. Красиво играет, стервец!

На руках у Иена тепло и безопасно. Он берет мои озябшие ладони и засовывает себе под куртку. Приходится его обнимать. Сильный. Спокойный. Заботливый. Простить его, что ли? Где я найду мужа, который будет так меня любить? Ошибся парень, поступил дурно. Обманул, предал. Но ведь раскаялся!

Иен гладит меня по волосам. Флейта вгрызается в душу, ворошит забытые моменты: как цверг защищал меня перед князем, как целовал в мастерской, как побрился, потому что я попросила. На "побрился" я споткнулась, потому что сразу же вспомнила и все, что было дальше. В животе ухнуло. Я заерзала, а Иен вдруг крепко сжал меня руками и зашипел:

— Сиди тихо, я не железный.

— Заткнетесь вы или нет? — нервно выкрикнул Валик. — Достали своими нежностями.

— Валь, ты чего? — растерянно спрашивает Вилли.

— Ничего. Бесят. Завидую я, понимаешь! Теперь, после рабства, меня ни одна наша женщина не примет!

— Цвергини есть, люди…

— Мне нужна жена, которую я смогу через порог дома перенести, не надорвав спину, — резко ответил альв. — Тебя, Лиль, я ещё смог бы…

— Со сломанными руками — вряд ли, — рыкнул Иен, крепче прижимая меня к себе.

— Да понял я уже, — уныло ответил Валик. — Занято. Да и знаешь… женщина, которая меня выкупила — это не совсем такая жена, какую я бы хотел. Я должен быть героем, а не вот это вот всё.

— Ты и есть герой, — хрюкнул Вилли. — Кто сказал, что герой должен быть положительным?

— Иди на хрен.

— Не могу, я ж не баба.

— Твою мать, Вилли!

— И это тоже неправда! Я на тебя совсем не похож. Если бы ты спал с моей матушкой…

Я вдруг вспомнила матушку Вилли — крупную властную гномку в лиловом платье с рюшами — и заржала.

— Да пошли вы все! — резко бросил Валенуэль, поднимаясь. — Видеть вас не хочу, бесчувственные чудовища!

Он швырнул флейту в сугроб и ушёл быстрым шагом. Мне показалось, что его плечи вздрагивают. Нам пришлось тоже подняться. Вилли достал музыкальный инструмент из сугроба, отряхнул его и убрал в карман.

— Подумаешь, нежный какой, — проворчал он. — Обиделся. Дудку вот бросил. Глупо.

— Успокоится, — вздохнул Иен. — Плохо парню, ну. Ещё шуточки твои. Ладно, спать пора, темно уже.

А мне совсем не хотелось спать. И все вроде хорошо: и окна стрельчатые, и потолки высокие, и воздуха много, и постель очень удобная, но не спится. Проворочавшись какое-то время, не выдержала. Накинула мягкий белоснежный халат, пахнущий цветами, сунула ноги в войлочные тапочки и пошла искать мужа. Ладно, Лиль. Уже пора поглядеть правде в глаза. Ты его все-таки любишь. И тогда, в Холодном Замке, тоже любила. Оттого и больно так было от предательства. Оттого и ненавидела его. Кто не проник в твою душу — на того не обижаешься.

Тихо иду по коридору, тихо толкаю дверь комнаты, где разместили Морозного. И замираю, понимая, что он не один. Возле окна в неверном свете луны квадратная фигура цверга — и тонкий длинноволосый силуэт, который он обнимает. Внутри все сжалось. Я стиснула зубы, задержала дыхание…

— Валь, прекращай ныть. Я все понимаю: семья, родители, сестра. Ну не такой ты, не такой! Наплюй на них уже. Ты личность, Валь.

Выдохнула. Прокашлялась.

— Можно к вам?

— Лиль, заходи, конечно.

Длинноволосая фигура скрещивает руки на груди. Цверг неловко хлопает его по плечу.

— Валик, а у тебя в роду дикарей не было? — интересуюсь я. — Знаешь, как у нас говорили: в каждой хорошенькой девочке, в каждой маминой лапочке могут когда-нибудь вылезти странные гены прабабушки. Может и в тебе какой-то дикий предок проснулся?

— Были, — криво усмехнулся Валенуэль. — Один Райнуэль Свирепый чего стоит… ну, я потом расскажу. Не буду вам мешать.

— Так ты и не мешаешь, — удивленно сообщил Иен. — Тебе одному не надо бы. Посиди еще. Хочешь, сходим на кухню все вместе?

Но наблюдательный Валик все понял гораздо лучше толстокожего цверга. Он ушёл, тихо закрыв за собой дверь.

— Лиль, а ты чего пришла? — догадался спросить цверг.

— Побрейся, — тихо ответила я, подходя вплотную и утыкаясь лбом в его плечо.

— Что?

— Побрейся.

Он вздрогнул всем телом, осторожно обнял меня и переспросил:

— Сейчас?

— Да.

Сглотнул, потом подхватил меня на руки (сильный, надёжный!) и понёс в постель. Уложил на подушки, недоверчиво заглядывая мне в лицо. Стянул через голову рубашку, откинув куда-то в сторону, а потом дрожащими руками освободил меня от халата. Я не понимала, что происходит с Иеном: он тяжело и рвано дышал, вздрагивал, прикрывал глаза. На лбу была испарина. Очень осторожно, едва касаясь, он гладил кончиками пальцев мои плечи и шею, еле слышно коснулся губами губ.

— Неправильно, — нахмурилась я. — Не так.

— А как? — выдохнул он.

— Сделай, как будто ты главный, — попросила я.

Он протяжно выдохнул и опустил лицо, пробормотав:

— Тогда будет очень быстро и, наверное, больно. Уверена?

— Да.

И… меня словно камнепадом накрыло. Было, действительно, очень быстро. И даже немного больно — все, как он и сказал. Но только первый раз. Иен был нетерпелив и груб, но от его урчания и крепких рук все вспыхивало внутри. А еще он даже не пытался остановиться, нет. Он словно боялся, что я передумаю и убегу. А я ощущала себя любимой и очень желанной, и уже одного этого осознания мне хватало для удовольствия.

Надеюсь, альвы нас простят за то, что мы здорово шумели почти всю ночь.

— Иен, тебя жизнь ничему не учит, да? — лениво спросила я, когда солнце уже было высоко. Из тёплой постели вылезать не хотелось, да и в теле все ещё ощущалась сладкая усталость.

— Что не так? — всполошился цверг. — В чем я опять провинился?

— Ты ведь знаешь, что я уйду?

— Ну. Я не должен был? Но прости, ты сама пришла. Если это было испытание на прочность, то ты, Лиль, дура, и я ни о чем не жалею. Всё равно бы не отказался. Или что, бриться надо было? Тут извини, терпения не хватило. Виноват.

— Я не про это.

— А про что? — в голосе цверга тревога пополам с раздражением.

— Дети, Иен. Мы не предохранялись. А что, если…

Он шумно задышал, заворочался и сел, уставившись на меня.

— Какие дети? — с ужасом переспросил он. — В смысле, дети?

— Понимаешь, когда мужчина и женщина вместе… ммм… обмениваются физиологическими жидкостями…

— Лиль, что ты несёшь? Да, я готов признать, что был неосторожен. Надо было позаботиться. Но ты застала меня врасплох. Я только об одном и мог думать. Лиль, давай поженимся, а? Я и браслеты новые выковал. Сам. И я очень хочу детей. Ты ведь теперь не уйдёшь? А вдруг и в самом деле — ребёнок?

— Уйду, конечно, — вздохнула я. — Я так близко к цели. Не могу же я все бросить из-за гипотетического ребёнка. Может, и не будет ничего. Значит, ты не специально…

— Не специально, — хмуро ответил Иен. — Но тебя теперь не отпущу. Как ты себе это представляешь? Одна будешь ребёнка растить? Я тогда с тобой пойду.

— А зачем ты мне нужен — без документов, без образования, без навыков жизни в технологическом мире? Кем ты там будешь — бомжом? Работать без документов нельзя, а я одна двоих не прокормлю. Да и не будет никакого ребёнка… наверное.

— А если будет? — вкрадчиво спросил цверг. — Давай тогда ты подождешь и убедишься точно.

Я задумалась. В принципе, ждать осталось недолго. Недели две, наверное. Но… уйду как можно быстрее, и будь что будет. Если беременная — буду как мама. Справлюсь.

— Только попробуй отобрать у меня моего ребёнка, — сжал руку на моем плече Иен. — Тебя я ещё смогу отпустить. Если не любишь меня — все равно не удержу. Но за ребёнком даже в другой мир пойду.

— Не сможешь. Папаша секстант свой… в смысле перемещательный артефакт профукал. Никак ты в другой мир не сможешь.

— Тогда я просто сломаю эту твою алмазную лилию. И никуда ты не уйдёшь.

— Да? — подскочила я, вырываясь из его рук. — А кто тут заливал про доверие? Про "никогда не обижу и принуждать не буду"? Ненадолго же тебя хватило!

— Так то о тебе речь шла, — зло ответил Иен, тоже подскакивая и натягивая штаны. — А ребёнок — это другое.

— До тех пор, пока ребёнок — часть меня, ничего не другое. И вообще, какое тебе дело! Моё тело, мой ребёнок, моя жизнь. Тебя в ней не предусмотрено. Ты себя из моей жизни сам исключил.

— Сколько раз мне перед тобой извиняться? — рыкнул Иен. — Ты уж для начала определись, чего хочешь, а потом меня обвиняй. Сначала отталкиваешь, потом сама приходишь, потом про детей разговор заводишь. А потом снова "пшел вон, убогий, не нужен ты мне?" Так разве делается? Я ведь тоже не каменный, Лиля, я живой цверг! У меня сердце есть. И мне тоже больно. Я как собачка вокруг тебя бегать не нанимался.

Он ушел в ванную, хлопнув дверью, что-то еще ворча, потекла вода, заглушая слова.

Я опустила голову и закусила губу. Действительно, о его чувствах я и не подумала ни разу, увлеченная саможалением.