Глава 18. Рождественское чудо

— Марго!

— Спи!

Я носилась по комнатам в детском крыле, разыскивая свою помаду — собиралась на свидание к ее отцу, — а неугомонный ребенок все не собирался засыпать.

— Марго, расскажи сказку! — плаксиво потребовало дитя.

— Сказку, как дед насрал в коляску… — проворчала я, потому что клятая помада никак не желала находиться.

Но тут же, конечно, спохватилась — ойкнула, прикрыла рот ладошкой и опасливо взглянула на Надю.

Девочка удивленно смотрела на меня секунды две — переваривала услышанное. А потом тоже прикрыла рот ладошкой и… захихикала. Живо заинтересовалась, аж на кровати села:

— А дальше что было?

Ну все, я окончательно испортила идеального ребенка. Как там сказал Гриша? Отдельный котел для таких нянек, как я? Вот точно.

Я прошла через всю комнату и присела на край ее постели. Посмотрела строго и наставительно — даже не знаю, откуда я такой взгляд и голос взяла:

— Это плохая сказка, солнышко. Не вздумай таких слов говорить никому. Поняла? Ни твоим кузинам, ни, тем более, отцу… то есть, ни отцу, ни, тем более, кузинам! Они еще маленькие.

— Маленькие, — согласилась со мной Надя и укладываться спать окончательно передумала. — Мои кузины любят всякие сказочки вроде «Золушки», — Надя сморщила носик и страшным шепотом сообщила: — Лиззи и Долли такие глупые! Они даже до десяти считать не умеют. И не понимают, что Принцы в Золушек не влюбляются. Принцам нужны Принцессы!

А потом дитя тоже спохватилось — подозрительно прищурилось и уточнило:

— Вы ведь не любите сказку про Золушку, Марго?

Я вздохнула. Что я ей могла сказать? Что все девочки, даже взрослые, любят сказку про Золушку? Это было неправдой. И почему-то приподнятое мое настроение медленно, но верно покатилось в черный бездонный колодец…

А помада тут же нашлась: лежала на столике возле Надиной кровати, оказывается.

— Знаешь, солнышко… — я подняла помаду и глупо крутила ее в руках, уже не зная, зачем и куда собираюсь и почему я вообще связалась с этим мужчиной. — Сказка про Золушку на то и сказка, чтобы не быть похожей нашу безумную реальность. Девушкам это нужно — верить, что каждой Золушке найдется по принцу. И что Принц однажды влюбится в свою Золушку несмотря ни на что. Сказка про Золушку — это хорошо.

По-моему, я больше себя старалась убедить, чем ее.

— Но вы-то не верите в эти глупости, Марго? — с прежним подозрением уточнила Надя. Все-то она понимает!

Лукавить я не стала:

— Не верю, — я развела руками. — Но кроме «Золушки» полно других сказок, очень неплохих.

— А какая ваша любимая?

— «Спящая красавица»! — дурачась, я поддела кончик ее носа. — Ложись спать, чудо-ребенок, нам завтра вставать чуть свет и ехать в деревню! Я не шучу — ложись спать!

Чтобы подчеркнуть весомость своих слов, я живо подскочила на месте и даже потушила настольную лампу, которую на ночь всегда оставляли. Надя боялась, что в темноте не увидит, как приблизятся ее монстры. Но сегодня темноты она как будто не заметила. Насупилась и залезла под одеяло.

Только смотрела на меня жалобно и обиженно. Я не выдержала и опрометчиво пообещала:

— Я расскажу тебе сказку как-нибудь потом. В другой раз.

— Честное пионерское? — уточнило дитя.

— Честное пионерское. Спи!

Я даже спокойной ночи Надюше не пожелала в тот вечер. В наш последний вечер. Так торопилась на свидание с ее отцом.

Когда за мной захлопнулась дверь великолепного особняка барона фон Гирса, на крыльце осталась только Вера. Длинными сухими пальцами с острыми, как у ведьмы, ногтями она обнимала себя за плечи и зло кричала мне в снежную декабрьскую ночь:

— Он мой! Мой — поняла?! Уходи отсюда! Прочь! Ну!

И, наверное, даже ее испугало, каким отрешенным взглядом я смотрю куда-то мимо. Тяжелый чемодан я не глядя опустила в снег. Туда же бросила шляпную коробку и теплую шаль, которую напоследок сунула мне в руки Глаша. Я развернулась к набережной Мойки и принялась смотреть, как снежинки укладываются в пышную шапку на узорных перилах.

На набережной Мойки никого не было.

Вот тут-то меня и накрыло по-настоящему…

* * *

Более-менее я пришла в себя только дома у Яши. Понятия не имею, как он обо всем узнал, но появился названый братец словно из ниоткуда — усадил в коляску, привез в теплый дом, развел огонь в камине и почти что до утра служил жилеткой для нескончаемого потока моих слез. С рассветом задернул в доме плотные портьеры, отвел в постель и велел выспаться. А сам уехал.

Я честно пыталась поспать. Но, вдобавок ко всему, я умудрилась подхватить ОРЗ — меня морозило со страшной силой, а в голове был такой бардак и сумбур, что я с трудом отличала сны от реальности… С температурой я провалялась дня два или три, может даже больше. Яша (или его фантом, я не уверена) появлялся за это время лишь пару раз: прикладывал холодную ладонь к моему лбу и качал головой.

— Ты же можешь меня вылечить?! — канючила я в минуты просветления. — Я знаю — можешь!

— Не вылечить, а забрать твой недуг себе. Это разные вещи.

— Так забери! Мне плохо…

— Я бы с радостью, Марго, — он посмотрел на меня и поморщился, — но сопли это отвратительно. Мне сейчас нужна ясная голова, прости. А ты и так выздоровеешь через пару дней.

Ах ты милый добряк-Яша…

Так что названый братец привез гору лекарств, а еще приставил горничную, которая заставляла их пить. У меня никогда не было личной горничной. Но болезнь сделала из меня такое капризное чудовище, что втянулась и начала себя чувствовать белой госпожой я довольно быстро.

Поэтому когда очередной мой бредовый сон прервал требовательный звонок в дверь, я и не подумала вставать.

— Арина, открой!.. — плаксиво потребовала я, когда звонок повторился в третий раз.

— Арина, пошли его к черту, кто бы там ни был! — потребовала, когда позвонили в пятый раз.

Когда позвонили в седьмой раз, я все-таки вспомнила, что Арина ушла из дома искать куриную тушку, потому что мне захотелось бульона, как мама готовила. А еще вспомнила, что я не королева Виктория, а дизайнерша без основного места работы, у которой куча долгов по кредитам. Так что нечего наглеть: я соскребла себя с постели и под переливы звонка не спеша стала натягивать домашнее платье. Сполоснула лицо водой, но в зеркало смотреться не стала: только расстраиваться лишний раз. Пошла открывать сама.

А на пороге стоял, меланхолично тренькая звонком, Гриша Драгомиров. У его ног, на грязном каменном полу, огромная корзина с фруктами. Я моргнула два раза, подумала немного и снова закрыла дверь.

Я этого не заслуживаю. Этих фруктов и его визита. Зачем он пришел, Господи, ну зачем?..

Гриша же, очевидно, совсем не понимал намеков, потому что треньканье звонка через полминуты возобновилось, как ни в чем не бывало. Да, Кики ведь что-то рассказывала о его нечеловеческом упрямстве. И я теперь поняла, что она имела в виду. Но что поделать, если Гриша был последним человеком, которого мне хотелось видеть? Ладно, предпоследним.

Подумав еще немного, я открыла опять.

— Вы рассчитывали, что в первый раз я вас не заметил, Марго? — уточнил Гриша, наконец, оставив звонок в покое.

— Не знаю, на что я рассчитывала…

Препираться совершенно не хотелось: я взмахнула рукой и позволила ему войти в переднюю, а потом в гостиную. Больше про себя, чем вслух, проворчала:

— Это все лекарства… я, признаться, сейчас даже не уверена, что вы это вы, а не плод моего воображения, как Доротея. — Уселась на диван у горящего камина и от озноба передернула плечами. Усмехнулась: — сторонники ЗОЖ обожают писать статьи про то, как наши предки от всех болезней лечились подорожником. Но, скажу я вам, вот в этой отраве, — я прочитала название на первом попавшемся пузырьке, которые в беспорядке были расставлены по всему дому, — «Ла-у-да-нум» — очень странный здесь подорожник. Я такой подорожник на дискотеке в старших классах однажды курила.

Гриша слушал меня крайне серьезно, в задумчивости изогнув бровь. Наверное, он все-таки не фантом. И, наверное, (слава богу!) принял мои слова за горячечный бред, потому что еще до пассажа про подорожник тоже заинтересовался, что же я такое пью, и начал читать названия.

— Н-да, этого вам принимать совершенно точно не стоит, — согласился он. — И вот это тоже. И это.

Отбраковав две трети из моих пузырьков, он бросил это занятие вовсе и потянулся к своей корзине с фруктами.

— Позволите пройти на кухню?

Я пожала плечами:

— Если сумеете ее найти.

За прошедшие дни я выяснила только, что жилище Якова было не особняком, а квартирой на втором этаже доходного дома — с множеством комнат, расположением которых у меня не было никакого желания интересоваться. Но Гриша сориентировался в считанные минуты.

— Я уже бывал здесь с вашим братом, — пояснил он. — Мы неплохо поговорили тогда и, словом, обсудили многое. Это Яков мне сообщил нынче, что вы нездоровы.

Я устроилась на единственном табурете в тесном, но чистеньком помещении кухни. Большой беленый буфет, стол с разнообразной утварью, раковина и дровяная печь в углу. А у другой стены — почти что обыкновенная газовая плита. Которую Гриша, не мудрствуя, включил и поставил кипятиться чайник.

Мне даже пришлось зажмуриться и тряхнуть головой — настолько домашней, полузабытой и, одновременно, фантастической была эта картинка. Но и когда открыла глаза, Гриша с чайником никуда не делись. Уютно булькала вода, от тлеющей печи мне было тепло, и немного клонило в сон. А изломанная линия Гришиного многострадального носа уже казалась самой гармоничной и правильной чертой на его лице — чистом, с высоким лбом и упрямым подбородком.

Интересно, он уже знает про меня и Георга или еще нет?..

Сильной, твердой ладонью Гриша раскатывал по столу лимон. Размял его, разрезал пополам и выжал сок в чашку с кипятком. Придвинул мне.

— Пейте, — приказал он. — А к лекарствам, что дал вам брат, более не прикасайтесь. Велите вашей кухарке готовить такой напиток дважды в день как минимум: лимонов я привез достаточно.

О да, лимонов и прочих фруктов и впрямь достаточно. Из корзины выглядывал даже огромный колючий ананас — смутно подозреваю, что раздобыть такой в декабре, в Петербурге 1913 года было не так-то просто.

Гриша слишком хороший, слишком внимательный… Таких не бывает.

Может, он знает все и нарочно приехал меня помучить?

Пригубить свежо пахнущий лимоном напиток я так и не решилась: обжигала кончики пальцев о горячую кружку, а взглядом въедливо изучала Гришино лицо и глаза. Искала подвох. Он точно есть!

— Так вы подружились с Яковом, выходит… — недобро прищурилась я. — Так значит, знаете, что никакой он мне не брат? Зачем так его называете?

Гриша мне отвечал взглядом прямым и ясным. Глупости, что, когда лгут, отводят глаза: нет, истинные лжецы, самые изощренные из них, смотрят точно в глаза, не моргая. Хотят достучаться до души. Прежде чем вырвать ее с мясом.

— Знаю, — пожал он плечам. — Но Яков говорит о вас с теми же интонациями, с какими я говорю о Кики. Ни за что не поверю, будто между вами что-то большее — хоть вы и живете под одной крышей.

Нет, таких точно не бывает. Я отвела глаза первая, тем более что в них опять стояли слезы. Не чувствуя, как кипятком обжигаю внутренности, сделала большой глоток лимонного напитка. Мне снова трясло, но уже не от озноба.

— Марго, — Гришин голос стал настойчивым. Он оперся руками на стол и наклонил вбок голову, чтобы снова встретиться со мной глазами. — Что между вами произошло? Вами — и моим братом? Он… обидел вас? Поэтому вы уехали ночью и так внезапно?

— Это не ваше дело! — вырвалось у меня прежде, чем я успела сообразить, насколько это грубо.

Я опять отвернулась и еще крепче стиснула горячую кружку пальцами, которые и так уже ничего не чувствовали.

— Что ж, по крайней мере, теперь я вижу, что вам лучше, — помолчав, ответил на это Гриша. — Дайте вашу руку, Марго.

— Зачем?..

Не дождавшись согласия, он почти с силой отобрал у меня горячую кружку. Взял обе мои руки в свои и невесомо прошелся большими пальцами по обожженной и ставшей такой чувствительной коже ладоней. Снова нашел мои глаза. Из озноба меня бросило в жар так резко, что захотелось немедленно выскочить на мороз. Только я и пошевелиться не смела. Не смела даже отвести взгляд от спокойных и внимательных Гришиных глаз.

Его пальцы, длинные, сильные, с аккуратными, коротко остриженными ногтями, уверенно прижали точки на тыльных сторонах ладоней — ямку между большим и указательным пальцем.

— Так лечатся в Китае, Марго. — Гриша сел на корточки возле меня, и его голос сделался мягким и бархатистым. — Точки акупунктуры, слышали? Восточные мудрецы считают, что наше здоровье зависит от жизненной энергии — ци, которая по ним циркулирует. Эта точка, — он тверже надавил на ямку между пальцами, а у меня перехватило дыхание, — называется хэ-гу, «сомкнутое ущелье». Самая важная точка. Точка здоровья. Облегчает головную боль и снимает температуру.

— Уверены, что снимает? — я тяжело сглотнула. — По-моему вы нашли какую-то другую точку…

Мне теперь было не просто жарко — кожа моя горела. А хуже всего, сердце и пульс бились в такой бешеном ритме, что Гриша, то и дело касаясь голубоватых вен на моем запястье, не мог этого не чувствовать.

Конечно, не мог. Он прекрасно понимал, что со мной делает — не сомневаюсь.

— Я все же не восточный мудрец — только любитель. Мог и ошибиться.

Он даже не улыбался, но и продолжал нагло смотреть мне в глаза. А я не выдержала и вспылила:

— Знаете что — тренируйтесь лучше на кошках!

Вытянула свои руки из его и, не зная куда их деть, скрестила на груди.

Нельзя, нельзя верить никому из этой семейки! Да, Гриша умеет казаться милым — и, наверное, таким же милым его считала Любовь фон Гирс, пока носила ему безделушки из хранилища мужа! Нельзя мне ни на минуту забывать, что он еще опасней, хитрей и изворотливей, чем его негодяй-брат!

— Вам лучше уйти, Григорий Николаевич. — Я резко поднялась с места и теперь избегала смотреть в его ясные глаза.

— Хорошо… — притворно быстро сдался Драгомиров.

Он даже смущенно пожал плечами, развернулся и направился в переднюю. Но — не дойдя туда, в лучших традициях остановился на полпути и «вспомнил»:

— Я… совершенно забыл, что обещал Кики поздравить вас с Рождеством.

— С Рождеством?..

— Да, сегодня двадцать пятое число, Сочельник. Я, признаться, не отмечал праздники уже много лет, но Кики просила поздравить вас от нее.

— Спасибо…

— И по поводу праздника в честь Нового года: ежели вы с Яковом никуда не приглашены, то Кики — опять же Кики, не я — просит вас почтить их визитом тридцать первого декабря.

— Разве они уже вернулись из деревни?

— Да, вернулись еще вчера. Раньше, чем планировали. Право, не знаю, что произошло, но Кики страшно поссорилась с Георгом — они уехали из деревни, даже толком не собрав вещей. Я потому и спрашивал, Марго, что сотворил мой брат на сей раз: по словам Кики, он всю неделю сам не свой. Был раздражен и бесился по каждому поводу. Он что-то сказал вам, прежде чем уволил?..

— Он ничего не говорил мне! — отрезала я, опять не зная, куда деть глаза. Но тут же спохватилась и резко сменила тон: — а Надя? Вы не знаете — как Надя?

— По-правде сказать, не знаю… Но, Марго, видите ли, на новогодний праздник Кики всегда нанимает артистов и устраивает большое представление для детей с подарками и сластями. Это едва ли не единственный день в году, когда и Георг позволяет Наде выбраться из дома — присоединиться к кузинам. Надя будет на этом празднике.

Он говорил это тихо и вкрадчиво. Гриша точно понимал, как сильно я хочу увидеть Надю. Господи, если это случится, это будет настоящим Рождественским чудом!

— Но ведь там и ваш брат будет… — сникла я, не успев даже воодушевиться.

Георга мне видеть не хотелось. Ни за что на свете. Нет.

— Его не будет, — ответил Гриша терпеливо, тем же вкрадчивым тоном. — Я же сказал, Кики страшно поссорилась с ним. Она его простит, разумеется, но не раньше февраля. Кики каждый год устраивает новогодние праздники. Я их игнорировал обычно, но… ежели вы там будете, то поеду и я.

Тайком (клянусь, что в самый последний раз!) я подняла взгляд на Гришу. Подтверждения, что он шесть лет не отмечал Новый год, мне не требовалось — этому я охотно верила… И он готов поехать туда — обрядиться в смокинг, предстать перед гостями Кики, которые наверняка считают его тем еще чудаком. Только чтобы поддержать меня?..

Впрочем, даже это меркло рядом с пониманием, что я могу увидеть Надю. В самом деле могу! Кто мне запретит? Чудеса, как известно, сами по себе не случаются — чудеса нужно делать самому.