Глава 24. Бесконечная ночь

Смутно помню, как той ночью я вернулась домой. На квартиру Якова, точнее. Меня трясло как в лихорадке, и, если бы не Гриша, я, наверное, так и сидела бы до утра в каком-то сугробе.

Хоть сколько-нибудь пришла в себя я только в хорошо знакомой гостиной, глядя на тлеющие в камине угли. Решив, что меня трясет от холода, Гриша подбросил еще поленьев — но потом недобро встал напротив меня.

— Что там произошло? Рассказывай, — решительно потребовал он. — С какой еще Верой ты разговаривала? Что за шутки?!

Я разговаривала с призраком. С мертвым человеком. Все эти два месяца.

Мои зубы снова застучали, и я, не зная куда себя деть, порывисто встала — крепко прижалась к Грише. Если он оттолкнет меня сейчас, разозлится за все недомолвки и уйдет, то я умру от страха… Точно умру!

Он не оттолкнул, слава богу. Чуть помедлив, с тяжким вздохом обнял, прижал к себе еще теснее. Ласково коснулся губами моего виска, у самого века. Потом щеки. Потом, чуть настойчивее, губ и шеи — там, где оглушительно громко билась сейчас моя вена.

Гриша словно заранее знал, где и как меня нужно целовать, чтобы страх немедленно сменился совершенно другими эмоциями. Чтобы я дрожала и выгибалась в его руках, не в силах думать больше ни о чем, кроме него самого.

— Где Яков?..

Хорошо, что я сумела собрать свои мысли хотя бы на миг.

— Понятия не имею, — Гриша за волосы оттянул мою голову назад и легонько прикусил шею. — В особняке его уже не было.

— Хорошо… Но у него талант приходить не вовремя. Нам надо поторопиться.

Я настойчиво потянула его в спальню — а Гриша, несколько ошалев, усмехнулся:

— Мне нравится, когда ты говоришь пошлости.

— Да? Это тоже хорошо: я почти всегда их говорю…

Спасибо моему несносному братцу, что в эту ночь он не вернулся вообще. Мы с Гришей успели все, что задумали: сперва и правда торопясь насытиться друг другом, а потом как полагается — с чувством, с толком, с расстановкой. Отключилась я только под утро, не в силах думать уже вообще ни о чем. А проснулась совершенно довольная, с радостью обнаружив, что Гриша и теперь не ушел.

Даже после того, как я тайком выбралась на кухню и притащила поднос с кофе и плюшками — Гриша и тогда не исчез. Мы с удовольствием съели эти плюшки, перемежая их поцелуями и пустыми разговорами. Но вот когда я проглотила последний кусочек, закинула руки Грише на плечи, и, глядя в глаза, впервые призналась, что люблю его — я уловила на его лице заминку.

Хотя ночью он сам же сказал мне слово на букву «л» четыре раза. Да, я считала.

Заминка была секундной, и в следующий миг он уже обнял меня за талию, с жаром притягивая к себе — и все-таки это плохой знак, очень плохой.

Конечно, не такой плохой, как следующий:

— Я люблю тебя, Марго… — сказал он, убирая с моего лба прядь волос, — просто у меня ощущение, что я совсем тебя не знаю.

— Как это не знаешь? Я даже рассказала тебе, сколько мужчин у меня было раньше!

— Да, хоть я тебя об этом и не просил… — он нервно дернул шеей.

И тогда мы вернулись к тому же разговору, который так сладко прервали вчера вечером:

— Марго, это было слишком жестоко — то, что ты устроила вчера в особняке. Я знаю тебя два месяца, но не думал, что ты вовсе способна на подобное.

— Ты о чем?..

— Спектакль, который ты разыграла. Георг обидел тебя, я понимаю, очень сильно обидел — а ты решила в отместку свести его с ума, заявив, что говоришь с его мертвой женой! Право, до этого даже я бы не додумался!

Я вспыхнула:

— Так ты считаешь, я выдумала все, чтобы позлить твоего брата?

Впрочем, поразмыслив, я сообразила, что такое объяснение и правда прежде всего напрашивается. Ручаюсь, и Георг подумал именно так.

А главное, я понятия не имела, что сказать теперь в свою защиту… Что сказать, чтобы мужчина, которого я люблю, не считал меня чудовищем.

Яков был прав, кажется. Нужно рассказать правду. Не получится по-другому.

— Гриша, ты действительно не все знаешь обо мне… — я неловко заглянула ему в глаза. — Я не совсем такая как ты или другие люди — мы с Яковом отличаемся от вас. Ты ведь и сам наверняка замечал, что я как будто из другого мира или времени… Вспомни мой телефон хотя бы, который ты забрал у Кики. Иногда я кое-что вижу, Гриша. И я действительно разговаривала с Верой так, как сейчас говорю с тобой.

— Да? И что же она тебе сказала?

Он мне не верил. Совершенно точно, не верил.

— Она меня ненавидит. И теперь я даже понимаю, почему… Но она очень любит Георга и Надю.

— Вот как. — Он мне не верил, и наш разговор его уже откровенно злил. — А обо мне она что сказала?

— Ничего. Никогда и ничего. Тебя это задевает?

И он взорвался:

— Задевает ли меня, что призраки в твоем воображении ничего не говорят обо мне?! Господи, Марго, я поверить не могу, что мы ведем этот разговор! Еще немного и я начну думать, что твои странности оттого, что ты сбежала из сумасшедшего дома.

Резко сорвавшись с нашей кровати, он начал надевать то, что еще не успел надеть. И, кажется, собирался уйти. А я не знала, что делать… не разрыдаться бы снова. Не зря я так боялась начинать этот разговор, не зря!

— Она сказала, что не помнит, кто ее отравил. Но она помнит, как ей было страшно в последние секунды. И помнит, как хотела остаться с дочерью и мужем — больше всего на свете этого хотела. Поэтому она до сих пор здесь. А я должна помочь ей уйти!

— Это уже слишком… прекрати, Марго, ей-богу, прекрати! Не то мы поссоримся окончательно!

— Разве мы еще не поссорились? — Из последних сил сдерживая слезы, я сама прошла к двери и широко ее отворила. — Если для тебя это слишком, то уходи. Уходи сейчас, пока между нами все не зашло еще дальше!

…я не знаю, до чего успела бы договориться еще — но сквозь собственный, перешедший на ультразвук голос, услышала шаги в глубине квартиры.

Вернулся Яша.

* * *

В своей комнате я задержалась еще минут на пять: спешно одеться, подколоть волосы и хоть немного привести в порядок мысли.

Да, этого разговора я боялась не зря: он расставил все точки. Я, наверное, и правда сошла с ума, если рассчитывала, что Гриша меня поймет и поддержит. Я даже не ждала, что еще застану его в гостиной, когда выйду — однако, крайне растерянный и хмурый, он стоял у окна. Не знаю, что успел сказать ему Яша.

И не знаю, была ли я теперь рада тому, что Гриша еще здесь.

— Марго, я тут выяснил кое-что о Вере Шараповой, как ты и просила, — задумчиво произнес Яков, пока я старалась смотреть куда угодно, только не на Гришу.

Но слова эти меня не на шутку взволновали и заставили похолодеть — разом вспомнились все события вчерашнего вечера малейших деталях. А Яков продолжал:

— Правда, в петербургском свете ее больше знали как Веру фон Гирс, баронессу и супругу Георгия фон Гирса. Скоропостижно скончавшуюся шесть лет назад.

Я кивнула. Потом нашла лицо Гриши, который смотрел на меня крайне внимательно, настороженно. И ему одному сказала:

— Я постоянно видела ее в доме твоего брата — с первого же дня. Вера представилась сестрой умершей баронессы — а у меня и мысли не возникло, что она лжет. И что ее даже не видит никто, кроме меня и Нади. Два месяца она водила меня за нос… выходит, и сестры Любы никакой нет?

— Сестра есть, — подсказал Яша, — точнее, была. Люба умерла в детстве, после затяжной тяжелой простуды.

Я снова кивнула. Вспомнился тот наш странный разговор с Верой: она, выходит, правду сказала, что ее сестра умерла. А я все поняла не так.

— Доротея принадлежала этой несчастной девочке Любе… — произнесла я, медленно осознавая все. — Поэтому, Яша? Поэтому она такая?

— Какая — такая? — мрачно спросил Гриша.

Но Яков предпочел ему не отвечать.

— Эта кукла много повидала за свой век, если можно так выразиться, — сказал он. — Была крепко связана с первой хозяйкой и стала свидетелем ее болезни и смерти. Потом, должно быть, Вера чрезвычайно привязалась к кукле — а теперь и Надя. Подобные вещи не проходят бесследно даже для неживых предметов. — Он повернулся к Грише и уже ему ответил: — Марго умеет считывать все, что помнит Доротея, Григорий Николаевич. Точнее то, что помнили хозяйки куклы.

— В таком случае, ваша Доротея знает, кто убил Веру. Так? — с сомнением спросил Гриша.

И, пожалуй, с этим можно было согласиться:

— Кукла была там… — ответила я, припомнив, что видела в белом тумане. — Она была вместе с Надей, которая играла в комнате матери: пряталась под кроватью. Надя и Доротея действительно видели все. И Надя испытала такой ужас, что немудрено, что самые страшные существа выбрались из потустороннего мира в этот момент. Их создала Надя… но я понятия не имею, как вернуть их туда, откуда они пришли.

— Монстры не уйдут, пока душа Надиной матери не успокоится, — подсказал Яша. — Пока в комнате, которая так пугает Надю, не наступит мир и покой.

— Так как ее успокоить? — снова встрял Гриша. — Найти убийцу? И все?

Я печально качнула головой:

— Веру держит здесь не убийца: она его даже не помнит. Боюсь, Веру держит ее муж. Она не хочет его покидать — а он не хочет отпускать ее. И я не знаю, кто из них боится расставания сильнее, Гриша.

— Если это правда… я никогда не думал, что он любил ее так сильно. Что любит ее так сильно.

Гриша, еще более растерянный, отвернулся от меня к окну. Я смотрела на него с тоской и видела, как он трет переносицу, мучительно о чем-то думая. Наверное о том, что долгие шесть лет отравлял жизнь человеку, который и сам себе главный враг и мучитель. Которому и так невыносимо плохо.

Грише тоже было плохо. Я знала это, и единственное, что удерживало от того, чтобы подойти и его обнять — страх, что Гриша меня оттолкнет на сей раз. Что-то изменилось между нами, это без сомнений.

— Григорий Николаевич, вы ключ-то успели забрать из тайника в фонтане? — окликнул Яков, пока я без успеха решалась.

И правда! О тайнике за всеми переживаниями я совершенно забыла.

Гриша отозвался нехотя:

— Там не было ничего. В фонтане действительно оказался тайник — но пустой, заросший паутиной. Если там и имелся ключ, то его забрали давным-давно. — Гриша шумно выдохнул — и полуобернулся к Якову. Как будто понял что-то. Договорил, тщательно подбирая слова: — вероятно, ключ забрал тот же, кто заложил кирпичами ход из дома в мастерскую деда… Марго, Яков, простите, мне нужно ехать прямо сейчас.

— В особняк? — сообразил Яша.

— Да. Мы с Георгом спорили о мастерской, пока Марго была без сознания. Я упрекнул его, что он велел заложить ход — но Георг заявил, что не делал этого. Зная его, он теперь наверняка захочет попасть в мастерскую… а ведь там все ответы. Он поймет тогда, кто убил Веру. У меня плохие предчувствия… Я должен ехать, простите.

Гриша не звал нас с собой — а на меня так и вовсе не взглянул, пулей вылетев за дверь. Однако Яков коротко велел мне захватить пальто и сам поторопился следом: отпускать Гришу одного он не собирался.

За всю поездку Гриша так и не сказал мне ни слова и тотчас отводил глаза, когда его рассеянный взгляд случайно касался меня. И это меня убивало… дорога казалась неимоверно длинной.

— Полагаете, ключ забрал один из ваших родственников? — спросил Яков уже на Мойке, пока Гриша терзал дверной звонок особняка фон Гирса.

Приехали мы затемно, дом еще спал в такое время — разве что Глаша и дворецкий были на ногах

— Ключ забрал тот, убил Веру, — чеканя слова, плотно сжимая губы, ответил ему Гриша. — Тайник мог вскрыть лишь кто-то из нас троих. Не я. Значит, или Кики, или Георг. А Георг слишком любил Веру. Он не мог ее убить.

— Не делай поспешных выводов, — вставила я, — не только вы втроем знали дни рождения друг друга.

Но Гриша и тогда мне не ответил. Словно я и сама стала для него призраком, от которого он бы с радостью избавился.

Дверь, наконец, открыла заспанная горничная: первым делом пискнула, что хозяина нет дома — но Гриша, не слушая, отодвинула ее в сторону. Никакая сила на свете не помешала бы ему сейчас пересечь вестибюль и в щепки разнести дверь в запретное левое крыло.

Впрочем, дверь была открыта и так… распахнута настежь, чего раньше никогда не бывало.

Как и двери комнат баронессы фон Гирс.

Гриша, не задерживаясь, не оглядываясь и, казалось, даже не думая ни о чем, упрямо и целенаправленно шел через ее будуар, потом спальню. Я семенила следом, боясь вздохнуть лишний раз. Пока, миновав очередной проход, мы не оказались в знакомом мне уже Хранилище.

Только кирпичной кладки, закрывающей ход в мастерскую, больше не было. Ее грубо и совсем недавно снесли — даже клубы пыли еще не осели полностью. Вероятно, ночью Георг заставил это сделать своих лакеев.

Гриша медлил, стоя у темной дыры в стене. Клянусь, оттуда веяло почти что могильной сыростью и настоящим ужасом… Глупости, что мужчины ничего не боятся — боятся, еще как. И слава богу, потому что только теперь он и обернулся ко мне.

— Пойдешь со мной?

— С тобой я пойду куда угодно! — не раздумывая, ответила я и взяла его за руку.

Он кивнул. Благодарно сжал мою руку и сделал шаг в темный проход. Пригнул голову под острыми обломками кирпичей, а потом помог перебраться и мне. Не меньше десяти шагов мы сделали в кромешной тьме — но Гриша держал меня за руку, и мне было почти не страшно. К тому же он прекрасно знал, куда идет: в детстве в мастерской деда он бывал множество раз.

— Здесь должен быть выключатель, — услышала я его голос — и тотчас вспыхнул свет.

…Если честно, я думала, мастерская окажется куда более заброшенной. Но что такое шесть лет по сравнению с вечностью? Лампочка в скромном абажуре под потолком горела вполне исправно, разве что мигала время от времени. Где-то копошились насекомые, и отсырели куски обоев. А в целом, здесь и пыли оказалось даже меньше, чем я ожидала.

Главным в этой мастерской, без сомнений, был стол — огромный, выставленный буквой «П» и заваленный слесарными принадлежностями, тисками разных форм и размеров, увеличительными стеклами, емкостями с порошками и жидкостями — их было без счету… Наверное, любая из этих жидкостей ядовита для человека. А уж если налить ее достаточно и знать, какую именно использовать…

А в углу, на приставном столике, я увидела старый глиняный кофейник. Ручаюсь, там и напиток еще остался.

— Гриша…

Я тронула его за рукав, кивком головы указав на ящик, куда без разбору были сброшены ювелирные украшения разных цветов, размеров и материалов. Браслеты, броши, шкатулки, подсвечники из серебра и золота. Какие-то завершены почти полностью, какие-то не окончены и наполовину.

— Они настоящие? — с сомнением спросила я, взяв в руки один браслет.

Тонкий, искусный, с дивным гильошем по всей длине. Даже Гриша не смог вот так с первого взгляда определить — подделка ли это под украшения руки Карла фон Гирса. Но все-таки предположил:

— Думаю, подделка. Здесь много незавершенного, а дед давно уже в этой мастерской не работал. И все же подделка мастерская…

Все знали, что Карл фон Гирс, богатый и знаменитый ювелир, забросил эту мастерскую давным-давно: помещение на фабрике наверняка было обустроено куда лучше. И, тем не менее, кто-то этой комнатой пользовался уже после него. Кто-то мастерил украшения из материалов, крайне похожих на драгоценные — чтобы создать хотя бы видимость полной коллекции Карла фон Гирса. А саму коллекцию потихоньку распродавал.

Однако все тайное однажды становится явным, и история с кражами всплыла, когда фальшивую тиару Маргариты преподнесли в подарок императорскому дому. Под подозрение, конечно, первым делом попала Вера, комнаты которой были смежными с семейным Хранилищем. Георг обвинил ее в кражах и в сговоре с его собственным братом.

А потом… кто-то убил Веру. За то, что она догадалась, кто все это устроил на самом деле — или была близка к догадке. Вслед за Верой умер от горя и стыда старый ювелир Карл фон Гирс, и, пока весь дом замер в скорбном трауре, убийца велел заложить кирпичами вход в старую мастерскую, полную улик, его обличающих. Избавился от ключа, которым отпиралась мастерская с улицы, и очень постарался скрыть от чужих глаз латунную табличку со стишком-подсказкой. Он и правда рассчитывал, что никто и никогда сюда больше не попадет…

И, пожалуй, Гриша прав: организовать все сокрытия улик мог только человек, который жил шесть лет назад в этом доме.

— Гриша… — снова позвала я.

В маленьком сыром помещении мой голос звучал странно и глухо. Гриша не ответил. Он листал толстую тетрадку с пожелтевшими от старости страницами.

— Это дневник моего деда, — без сил отозвался он. — Здесь рецепты смесей, схемы, зарисовки, формулы… Много всего.

— На последних страницах почерк отличается, — заметила я.

— Да, отличается. Это почерк Кики.

Его голос с каждым словом звучал все тише и слабее. У меня и самой сил не было на это смотреть.

— Гриша… Кики никогда не нуждалась в деньгах, — попыталась я развеять самые страшные его догадки. — Ей не за чем было воровать из собственного дома.

— Ей — не за чем. Но Кики доверчива, как дитя, а ее муж…

Ее муж, Мишель Вишняков, был сплошным недоразумением. И он как раз в деньгах нуждался постоянно.

— Марго, — снова заговорил Гриша, — ведь среди нас, трех внуков, не только я подавал надежды в ювелирном деле. Кики все привыкли считать глупышкой, неумехой — однако безупречный вкус у нее был всегда. Она прекрасно рисовала, лепила из глины, воображение было и есть — дай бог каждому. Она не училась, конечно, ювелирному искусству вместе со мной и Георгом… но, вероятно, в последние годы дед учил ее сам. Он часто говорил нам, чтобы мы недооцениваем сестру. Кики вышла замуж и покинула этот дом только через полгода после смерти деда. А когда все произошло — она жила здесь. И тренировалась в этой мастерской. Это она все устроила, Марго. Больше некому.

А я больше не знала, что и сказать…

Вспомнилось вдруг, с каким неподдельным старанием Кики хлопотала надо мной — когда сама, правда, и сбила меня на своем «Роллс-Ройсе». Вспомнилось, в каком ужасе она была, когда думала, что я мертва. Как нежна и заботлива она всегда была с Надей… Нет, это не может быть Кики. Я не хочу, чтобы это была Кики!

— Вот вы где?!

Я вздрогнула от глухого окрика, но это оказался всего лишь Яша. Закрывая рукой глаза от яркого света, он вышел к нам из темноты и в руках нес некий пустой ящик.

— Боюсь, у меня плохие новости, Григорий Николаевич, — сказал он. — Слуги говорят, ваш брат спешно уехал чуть меньше часа назад и вот… ящик из-под револьверов пуст. Лежал раскрытым на его кровати.

— Боже… он поехал к Вишняковым! — мигом сообразила я.

И еще прежде чем договорила — Гриша мимо меня помчался к выходу.