Глава 23. Авантюристы

Собрать все двадцать шесть жемчужин оказалось задачей непростой, а уж поиском сотни маленьких бриллиантов из тиары никто из нас троих себя даже не утруждал. Чего доброго, Арина еще выплеснет половину во двор вместе с водой после мытья полов…

Жемчужины были необыкновенные. Прежде я никогда не рассматривала их так близко, а сейчас, залюбовавшись, все перекатывала и перекатывала их в ладони. Необыкновенные… Не все из них были идеальной сферической формы, но, как одна, гладкие, почти что зеркальные — металлическо-серого цвета с зеленым, синим, иногда даже розовым отливом.

— Интересно, где Карл фон Гирс добыл такой необыкновенный жемчуг? — не удержалась я.

— Кики рассказала тебе все на свете — неужто умолчала об истории жемчужин? — хмыкнул на это Гриша.

Вопрос мой больше был риторическим, но Грише, кажется, было что рассказать. Он поднялся с пола, прошелся, разминая спину, и ссыпал собранный жемчуг в ларец из-под тиары.

— Мой дед и сам получил их в наследство, — пояснил Гриша, — от своего отца, моего прадеда. Занятный был человек. Звали его Рихард Гирс, и он родился в бедняцких портовых районах Гамбурга — а вовсе не в семье придворного ювелира германского императора, как любит хвастать мой брат… В пятнадцать Рихард ушел в море да так в родные земли больше не вернулся. Случались у него стычки с пиратами, довелось и в плену посидеть. Лихой был человек, без царя в голове. Благодаря характеру и рассорился с немцами однажды, а после долго ходил на английских кораблях. Уж не знаю какими ветрами занесло его в южную часть Тихого океана, где он снова рассорился с командованием корабля — тогда-то его и высадили на одном из островов Океании.

Я мрачно хмыкнула:

— Боже… и как только его там не съели туземцы, как того Джеймса Кука?..

— Полагаю, побрезговали, — буркнул мой названый братец.

Он, как царь Кощей, навис над ларцом и раз за разом пересчитывал жемчужины.

Гриша сделал вид, что его не услышал:

— Напрасно ты недооцениваешь фон Гирсов, Марго: мой прадед вполне себе нашел общий язык с местным населением. Врал или нет, но родным он после рассказывал, что прожил на острове почти год. Там же, вероятно, и раздобыл жемчужины — выменял у аборигенов на зеркальце и старые башмаки. Гирсы всегда отлично торговались, — Гриша криво улыбнулся. — А через год он, видимо, рассорился и с островитянами да примкнул к русскому флоту: экспедиция Беллинсгаузена, по счастью, посетила острова Океании после открытия Антарктиды.

— Именно так твой прадед оказался в Санкт-Петербурге?

Гриша кивнул.

— Здесь он удачно женился на дочери богатого лавочника из немцев, на приданое открыл ювелирную лавку. Тогда-то для важности самовольно и присвоил к своей фамилии благородную приставку «фон».

— А жемчужины? Неужели не продал?

— Нет… И дед, и моя прабабушка-немка говорили, что Рихард имел к ним едва ли не маниакальную привязанность. Даже взглянуть никому на них не давал лишний раз. Их и нашли-то после его смерти случайно — в тайнике под половицей. Все двадцать шесть, ни одна не пропала. Тогда-то прабабушка-немка и разделила все жемчужины поровну между своими детьми: дочерям на приданое, старшему сыну — на семейное дело. Пять жемчужин досталось моему деду, и решено было, что он поедет учиться ремеслу в Италию.

— Однако все двадцать шесть жемчужин по-прежнему вместе…

— Вместе, — невесело согласился Гриша.

Он взвесил одну из жемчужин в ладони, и взгляд его сделался необыкновенно серьезным, хмурым.

— Говорят, жемчуг — особенный камень. Мистический. Порой, не человек управляет жемчугом, а жемчуг человеком. Мудрым и праведными он дает еще большую мудрость, а слабых и беспутных… убивает. Никто из фон Гирсов так и не сумел расстаться со своей частью наследства. Сестры умерли незамужними и бездетными, у старшего брата дела шли ни шатко ни валко… Лишь мой дед сумел добиться успеха в Италии. Жил впроголодь и кое-как, но продать жемчужины — хотя бы одну — почему-то не хватила духа. А когда вернулся в Петербург, оказалось, что ни братьев, ни сестер уже нет в живых. Их было пятеро когда-то — а наследовать все жемчужины пришлось ему одному. А семья у них была дружной, сплоченной — нечета нашей. Не мудрено, что для деда этот жемчуг стал величайшей ценностью, фамильным достоянием. А на шестнадцатилетние единственной дочери он преподнес ей тиару с этими бесценными жемчужинами. Они были для него памятью об отце, главным сокровищем. Да он даже дочь назвал в честь жемчужины[1]! Право, я до сих пор не понимаю, как он решился подарить их императорскому дому…

Я в ответ легко пожала плечами:

— Потому что сокровищем он считал не тиару и не жемчужины, а свою дочь. И вас, трех внуков. Я не знала, конечно, Карла фон Гирса, но из того, что слышала о нем — для него ничего не было важнее на свете, чем семья. Семья…

Последнее слово я произнесла медленно, по слогам… Так же медленно, как до меня доходил смысл загадки старого ювелира. А когда дошел — я, не сдержав эмоций, вдруг вскочила на ноги. С удивлением посмотрела на жемчужины в своей ладони. Потом на Гришу. Потом на Якова. Нет, они и теперь не поняли…

Чтобы не растерять жемчужины снова, я аккуратно ссыпала их в ларец к остальным. От волнения у меня даже руки дрожали! А потом повернулась к мужчинам и выпалила на одном дыхании:

— Я знаю, как открыть тайник в фонтане!

Яша живо заинтересовался, поднял голову. Кажется, в его глазах я снова стала не совсем безнадежной.

Сколько жемчужин у Маргариты?

Столько же роз влево и вправо и снова влево.

Живите в мире, мои дети, лишь тогда откроются вам все двери.

Жемчужины Маргариты — это не тиара. Тиара здесь вообще не при чем! Жемчужины Маргариты — это ее дети, внуки Карла фон Гирса, дороже которых у него ничего не было. И внуков именно трое. Как и механических роз на фонтане в парке особняка…

— Тот фонтан с тайником, где Карл фон Гирс спрятал ключ от своей старой мастерской… я ошиблась, когда думала, что механические розы на нем нужно вращать двадцать шесть раз — по числу жемчужин. Должно быть другие числа — хорошо известные и тебе, Гриша, и Кики, и Георгу. Что-то связанное с вашей семьей, может быть, с детством…

— День рождения матери? — предположил Яков, быстро подключившись.

— Она родилась первого марта, — охотно подсказал Гриша. — Это и есть отгадка?

— Единица?.. Вряд ли. Тогда бы тайник открывался всякий раз, когда кто-то повернет механические розы хотя бы единожды. Нет, это числа, но они должны быть чуть сложнее… три разных числа.

— Дни рождения всех трех внуков! — Яков живо соскочил с места и от волнения взъерошил волосы.

— Да, возможно… — медленно согласилась я. — Твой дедушка, Гриша, был достаточно сентиментален, чтобы в качестве пароля взять именно дни рождения внуков. Ты ведь помнишь, когда родились твои брат и сестра?

— Разумеется… Кики — восемнадцатого июня, я — тринадцатого ноября, а Георг… десятого августа.

С ума сойти, Гриша еще и Скорпион… А я Рак! Да мы идеальная пара, если верить «Космополитен»!

Но я тряхнула головой, нахмурилась и постаралась быть серьезной:

— Десять-тринадцать-восемнадцать… Значит, это и есть пароль. Нужно попасть в парк особняка и проверить!

— Фон Гирс не пустит нас в парк ни за что, — опять помрачнел Яков. — У меня был отличный план — однако благодаря вам, Григорий Николаевич, тиары больше нет! Как и способа Марго вернуться в особняк…

Я отмахнулась, недослушав его ворчание:

— Чтобы открыть тайник, времени нужно совсем немного! И вовсе не обязательно фон Гирсу знать, что тиары нет! Мы даже можем прямо сейчас поехать: раньше восьми вечера барон все равно не вернется — мы успеем!

— А если он вернется раньше? — мрачно спросил Гриша. — Марго, ты не знаешь моего брата: у него чутье, как у дикого зверя. Готов спорить, он что-то почувствует — и вернется…

Типичный Скорпион — во всем ищет подвох!..

— В таком случае — если он приедет раньше — Яков его отвлечет, — вкрадчиво объяснила я. — Перехватит твоего брата у ворот и скажет, будто явился обсудить что-то насчет тиары. Да что угодно скажет! И скорее уведет его в кабинет, окна которого выходят на улицу, но не в парк. — Я перевела просящий взгляд на Якова — потом снова не Гришу. — Послушайте, чтобы проверить пароль, мне понадобится-то всего пятнадцать минут, не больше!

Яша пожал плечами и согласился:

— Марго права. В любом случае мы не особенно рискуем — даже если ваш брат застанет нас в парке. — Он вынул часы с ласточкой на крышке и сверился со временем: — ну так что? Ежели едем, то надо поторопиться — уже темнеет.

Я с мольбой смотрела на Гришу. Откладывать все на завтра не хотелось: с утра во дворе особняка полно слуг. Да и нервов у меня не хватит ждать до завтра.

— Хорошо, едем… — нехотя согласился Гриша. И тут же поднял указательный палец: — но, учти, Марго, в парк пойду я. А ты будешь ждать на противоположной стороне улицы. Только так!

— Хорошо! — быстро согласилась я.

Если честно, я очень надеялась, что он сам это предложит. Я и в детстве-то была не мастак лазать по заборам, а в этом платье с корсетом подавно.

Был в этом прекрасном плане только один прокол: зря «на дело» взяли меня. Ну есть у нас, у типичных Раков, одна особенность: даже когда нам доверяют такое пустячное занятие, как постоять в сторонке — у нас непременно случается Катастрофа…

Когда добрались в особняк на Мойке, уже окончательно стемнело. Впрочем, автомобиля фон Гирса, не было ни у ворот, ни у парадного крыльца — что и неудивительно. Я же говорила, он не вернется раньше восьми!

Поступили согласно плану: мы с Яковом как можно незаметнее устроились под навесом какой-то лавки через дорогу от парковых ворот, а Гриша потребовал, чтобы я пожелала ему удачи — потом перебежал проезжую часть и лихо перемахнул через ограду.

Все то время, пока я желала удачи, даже затылок отвернувшегося Якова не одобрял моих действ — а когда Гриша ушел, братец поинтересовался с мрачным ехидством:

— Когда же ты собираешься сказать Драгомирову, что он тебе в прадедушки годится?

— В прапрадедушки, — так же мрачно поправила я. А потом легкомысленно пожала плечами: — на смертном одре, может быть, и признаюсь.

Яков не унимался:

— Так ты надумала остаться здесь?! Ты как ребенок, Марго… ты помнишь, надеюсь, что через полгода вспыхнет Первая мировая война, потом революция, потом вообще начнется черт знает что! Что ты будешь здесь делать? Поедешь с ним в Северную Америку?

— Может быть, и поеду! — огрызнулась я. — Я тоже всегда хотела посмотреть Нью-Йорк. А, может, останусь здесь и возьму себе псевдоним Анка-пулеметчица. Как говорила Скарлетт О’Хара — я подумаю об этом завтра!

— Завтра думать будет поздно! Ордэне не станут ждать вечно, и «завтра» ты даже в свое время не сумеешь вернуться, не то, что примкнуть к нам! — Он качнулся ко мне, наклонился к самому уху и жестоко потребовал: — расскажи ему правду! И послушай, что он скажете тебе сам!

— Ох, ты невыносимый зануда! — отмахнулась я.

И зло от него отвернулась. Отвернулась прямо к воротам особняка — да так и замерла, забыв, как хотела оправдаться.

Там, прямо за воротами, на фоне засыпанного белым снегом парка, отчетливо выделялась низенькая фигура мальчика с темными волосами и в клетчатом костюмчике. В темноте я не видела, куда он смотрит — но готова поклясться, что смотрит он именно на меня. А еще он что-то держал в руках.

Куклу. Доротею. Надину Доротею.

Ахнув, я инстинктивно шагнула вперед — и лишь благодаря Яше не угодила под конный экипаж.

— С ума сошла?! — вскричал он. — Решилась стать Ордэне — так просто проглоти пилюлю!

— Ты… ты видишь его, Яша? — я рукой указала на мальчика.

Яша живо обернулся, посмотрел за ворота:

— Кто там? — он явно никого не увидел.

— Мальчишка… я тебе говорила о нем.

А мальчик растянул губы в неестественной змеиной улыбке — точь-в-точь, как у Георга фон Гирса! Я похолодела. Потому что он медленно, с холодной жестокостью, выворачивал Доротее голову. Вскрикунла и закрыла рот ладонями, когда оглушительно, на всю улицу, казалось, хрустнул хрупки фарфор. Голова и — отдельно — тряпичное тельце тяжело упали в снег…

Мальчик же совершенно по-детски отер ладони о клетчатый костюмчик и тряхнул створку ворот. Те приоткрыли. А он еще раз посмотрел на меня — развернулся и целенаправленно пошел в дом.

— Надя… — без голоса выдохнула я.

Я снова бросилась на проезжую часть — Яша что-то кричал позади, и я чудом увернулась от очередного экипажа. У ворот я бережно подняла изломанную куклу (не смогла ее оставить), и торопилась, мчалась поскорее в дом. Бог его знает, что он может сделать с Надей!

Мальчишка шел ровно, не прибавляя шаг, но догнать мне его удалось лишь в просторном вестибюле — и то, потому что он терпеливо ждал меня у двери в запретное левое крыло. И холодно, по-змеиному улыбался.

— Стой! Погоди!.. — успела крикнуть я, прежде чем он проскользнул в дверь и перед моим носом ее захлопнул.

Да как это у него получается?!

Я, сама не понимая отчего, почувствовала невыносимый страх — не помня себя, принялась бить ладонями по двери почти что в истерике:

— Открой! Открой немедленно! Открой!..

И — вязкий белый туман, уже хорошо знакомый мне, вдруг начал заполнять моей сознание. А потом я как будто провалилась за дверь… Я оказалась там, внутри, и, одновременно, словно парила над всей комнатой.

Я слышала, как по той же двери снова колотили ладонями, как умоляли и требовали ее открыть, как заходились в истерике и раз за разом переходили на плач… И нет, не баронесса фон Гирс стучала в ту дверь. Это был ребенок. Маленькая белокурая девочка лет трех. Надя…

Никто не слышал ее; и даже я, как ни хотелось мне броситься к ней, не в силах была помочь. Пока, в конце концов, Надя не забилась в угол у двери, крепко-крепко прижала к груди куклу, Доротею, еще целую, и тихо, жалобно позвала:

— Мама… мамочка…

Ее мать, баронесса фон Гирс с лицом Веры Шараповой, лежала совсем рядом. На боку, неестественно вывернув руку, и застывшими мертвыми глазами смотрела мимо дочери.

А потом пришли они. Черные монстры, поросшие волчьей шерстью, с желтыми глазами и огромными когтистыми лапами, которые, цокая, как маленькие каблучки, переступали по паркету. Ближе и ближе к забившейся в угол девочке…

Они были здесь всюду — в этой комнате, где произошли чудовищные события, свидетелем которых стала Надя. Я знала почему-то, что в этот день Надя увидела своих монстров впервые. И комната эта, страшная комната, казавшаяся мне теперь темным склепом, стала для Нади исходной точкой — тем самым местом, с которым она, маленькая Ордэне, энергетически связана. Поэтому и не избавиться ей от монстров… кажется, никогда не избавиться.

…Среди этих черных отвратительных тварей я даже не сразу разглядела мальчишку в клетчатом костюме — столь же отвратительного мальчишку с глазами Георга фон Гирса.

Он улыбался, глядя, как девочка плачет от страха.

— За что ты так ненавидишь ее?.. — спросила я — не ожидая, впрочем, дождаться ответа.

Но мальчик услышал. Улыбка сползла с его лица, а дьявольски-зеленые глаза холодно уставились на меня.

— Потому что она живая — а я нет! — крикнул он. И зашелся в совершенно детской истерике: — это нечестно! Нечестно, нечестно! Мама хотела назвать меня Карлом, в честь дедушки, и я должен был стать наследником. Я — а не она! Почему все ей?! Игрушки, пони, куклы, мама — все ей! И ты — ей! Это нечестно!..

— Нечестно… — согласилась я.

И со всей очевидностью вдруг поняла, что этот мальчик — нерожденный сын Георга фон Гирса и его жены. Она была беременна, вдобавок ко всему.

— Нечестно, — повторила я совершенно осознанно. — Тебе должно было достаточно все то же самое, что и Наде. Но ведь тебя больше нет…

И мальчик вдруг успокоился.

Я не ждала этого, но он как будто осознал что-то. Его лицо из плаксивого и озлобленного сделалось вдруг совершенно детским — и потерянным.

— Тебя больше нет, — произнесла я уже через силу, с невыразимой жалость. — И ты должен уйти.

Он кивнул. Потом вскинул на меня просящие глаза:

— А ты уйдешь со мной? Надя говорила, ты добрая, и с тобой весело.

— Я не могу… — вконец растерялась я. — И, потом, у тебя уже есть мама.

Лицо мальчика снова искривилось злобой — совершенно потусторонней, нечеловеческой:

— Моя мама не хочет идти со мной! А если ты не уйдешь, то и я не уйду — я буду мучить ее всегда! Всегда! Всегда!..

Через всю комнату мальчишка бросился с зажавшейся в угол маленькой Наде и, что есть мочи, дернул ее за волосы… истошный Надин крик — это последнее, что я помнила, прежде чем белый туман рассеялся.

* * *

— Надя… — прошептала я опомнившись.

Но девочки поблизости уже не было. Я словно приходила в себя после глубокого сна. Как через слой ваты я слышала голоса — горячо спорили где-то двое братьев, Гриша и Георг. Я даже различала их силуэты в глубине комнаты.

Но они были далеко, а я лежала на мягкой широкой постели, и над моей головой в синем небе резвились озорные нимфа и сатир. Вовсе не сразу я сообразила, что лежу на кровати Любови фон Гирс.

А у изголовья, крепко сцепив красивые длинные пальцы, с немым укором стояла Вера. Подбородок ее был горделиво вскинут, а глаза недобро наблюдали за мной. Она была единственной, кто заметил, что я очнулась — но мужчин не позвала.

— Интересно, ваша сестра была такой же гордячкой? — хрипло спросила я и попыталась сесть. — Кажется, вы во всем на нее похожи. Нарочно, что ли, копируете…

Я сказала это, не ожидая услышать ответа. Просто так сказала: как и обычно, мой ум заметно отставал от языка.

А Вера растерялась.

Сжала пальцы так, что ногти впились в кожу. Опасливо оглянулась на мужчин: не услышали ли?

— Я… мы… мы близнецы. Да, мы близнецы.

Она тяжело сглотнула и вновь вскинула подбородок.

Говорила она хоть и неуверенно, но громко, не таясь — а мужчины, слишком занятые спором, не услышали. Как бы снова драки не случилось…

Вера была странной сегодня — еще более странной, чем обычно. Глаза, только что злые, уже были на мокром месте; и этот потерянный, опасливый взгляд.

Странным было даже ее присутствие в этой комнате. Да и в этом доме.

Ее сестры уже шесть лет, как нет в живых — как только духу у фон Гирса хватило оставить здесь Веру после всего? Мне и раньше это казалось необычным, а теперь, зная, как сильно сестры похожи… Барон ведь ненавидит свою мертвую жену. Ненавидит так же горячо и яростно — как любит ее. Нет, он не потерпел бы в своем доме полную ее копию… не потерпел бы.

Что-то здесь не так.

Я вновь вскинула взгляд на Веру — та смотрела на меня. Просящее, с мольбой… Что она от меня хочет?!

— Марго! Слава богу, ты очнулась!

Это Гриша заметил, наконец, что я пришла в себя, и в два шага оказался рядом.

— Мы нашли тебя без сознания у двери в комнату. Что произошло?

Георг не очень-то охотно, но тоже приблизился. Некогда красивое его лицо сильно портил теперь здоровенный кровоподтек под левым глазом — новогодний подарок Гриши.

Впрочем, я это отметила лишь краем сознания — я торопилась задать так взволновавший меня вопрос:

— Почему?.. Я не понимаю: Вера так похожа на вашу жену — почему вы позволили ей остаться?

— Что? — Георг недобро прищурился, и я увидела, как заходили желваки на его шее. — Что ты сказала?

Растерялся на секунду и Гриша. Но быстро взял меня под локоть и помог подняться:

— Марго, идем, ты еще не в себе…

— Но… Вера… почему вы молчите? Хоть вы скажите что-нибудь!

Но Вера только смотрела и смотрела на меня с мольбой.

— Вон из моего дома! — гаркнул фон Гирс. — Убирайтесь оба! Чтоб ноги вашей здесь не было!

В буйстве он снес с места стул — и тот, хотя был в сантиметре от Веры, ее не задел. Я только теперь сообразила, что на нее Георг даже не смотрит. И Гриша не нее не смотрит.

Веры здесь словно не было.

Или же ее в самом деле здесь нет… как того мальчика, которого вижу только я. Я, которая умею видеть живое в неживом…

— Не говори ему… — дрожащим голосом попросила Вера. Из глаз ее ручьем текли слезы. — Не говори моему мужу, что я здесь. Умоляю, не говори… он не выдержит.

— Кто вас убил?

Враз онемевший язык с трудом меня слушался. Георг, не видя свою мертвую жену, кричал и бесновался, а Гриша терпеливо тащил меня к дверям. Но я, как завороженная, все смотрела на Веру и понимала, что это единственный мой шанс задать этот вопрос.

— Я не знаю… — сквозь слезы ответила она. — Я ничего не помню. Мне было страшно и темно. Я знала, что умираю — и больше всего на свете не хотела этого. Я не хотела бросать Георга и Надю. Пусть так, как теперь, но я хотела быть с ними. Я только этого и хотела…

-----------------------------------------

[1] Маргарита — имя греческого происхождения, восходит к древнегреческому «маргаритес» — жемчужина (прим.)