Глава 2

— Ну вылитый папаша, — ворчит дед, вылезая с заднего сидения своего Гелендвагена. — Аж глаз дергаться начинает. Ладно хоть ростом в меня пошел.

Вообще-то баскетбольным ростом я тоже пошел в отца, но вслух об этом не скажу, чтобы пощадить тщеславные седины Игоря Жданова. Характер у старика, конечно, сучий, но меня он обожает.

— Слава России, дед Игорь! — игнорирую протянутую руку и стискиваю его в родственных объятиях. — Никак в криокамере спишь. Двадцать лет знакомы, а ты все как Нео замороженный.

Расцепив приветствие, мы по очереди ныряем в прохладный салон штутгатрского автопрома, и дед делает царственный жест рукой, понукая извозчика трогать.

— В гости заедешь? — когда мы, покинув парковку Шереметьево, выезжаем на оживленную трассу. — С бабкой твоей новой познакомлю.

Меньше полугода назад дед женился в третий раз, и его избранницей стала сорокалетняя молодуха. Седина в бороду, как говорится, но я за родственника рад. Здоровья в нем побольше, чем во многих моих нью-йоркских приятелях, так что пусть развлекается. Не удивлюсь, если еще и папашей в ближайшее время станет.

— Не, дед, — подхватываю торчащий из подлокотника Боржоми и, открутив крышку, делаю жадный глоток. Вещь. — Давай я завтра заеду. Сегодня дома хочу поваляться и телек повтыкать.

— Еще скажи, что у тебя там цветы на подоконниках не политы, — фыркает тот. — Лет тебе сколько? Год на родине не был, а все задницу поскорее на диван пристроить хочет. Москва — это тебе не Америка твоя вялая. Здесь жизнь бьет ключом.

А вот и сучий характер вкупе с национализмом. Дед ярый русофил и американофоб, и то, что его единственная дочь, то бишь моя мама, двадцать два года замужем за американцем, ничуть положения не спасает.

Разумеется, я не собираюсь валяться на диване и втыкать местное зомби ТВ. Я по прилету предусмотрительно селфи с геолокацией в инсту запулил, и теперь мой телефон разрывается от невинных девичьих «С приездом, Максим» до членодробительного «Помнишь, я обещала, что разрешу в задницу». Короче, планов на вечер — хоть отбавляй, а я до жути соскучился по московским красавицам. Все-таки русские девчонки — это топчик. Если дома в Нью- Йорке нужно скрупулезно подходить к выбору объекта для спаривания, то центровая Москва — это элитная кондитерская витрина, где можно тыкать пальцем в первое попавшееся пирожное и знать, что не прогадаешь. Такие экземпляры попадаются, что голливудские примадонны на их фоне ущербными крокодилицами кажутся. В общем, мой Макс-джуниор — стопроцентный русский патриот. И это еще одно качество, которым я пошел в отца.

— Завтра с цветами приеду челом бить, дед. Мне еще на фирму нужно заскочить и веселых пендалей раздать, чтобы сотрудники не расслаблялись.

Это, собственно, одна из причин почему каждое лето после учебы я приезжаю в Москву. Прохожу своеобразную стажировку в рашн-филиале компьютерной фирмы отца. Ну как, стажировку. Вообще-то я и есть босс: кожаное кресло, крутой кабинет, ворох подчиненных и приемная в комплекте с аппетитной секретаршей Аленой, которая третье лето подряд недвусмысленно намекает, что не прочь расширить сферу своих секретарских обязанностей и лихо подмахнуть мне на столе. И пусть сиськи у нее что надо, но я и мой Макс-младший — дуэт с принципами: ни к чему мешать работу с удовольствием. Отец должен мной гордиться.

— Правильно, — одобрительно кивает дед. — Не хер лентяям давать расслабляться. Хозяйский пендаль лишним не…

Он не успевает договорить, потому что гелик так резко тормозит посреди дороги, что мы едва не бьемся носами в передние кресла, после чего тонированные стекла моментально сотрясаются грозным гарканьем.

— Миша, мне нового водителя искать, что ли?! Ты ослеп никак? Не видишь, тут корова в сарафане в Пятерочку за сосисками по акции торопится? Так спешит, что жопой своей капот мне помять готова. Светофор же не для нее красным по белому горит.

Дедовский шофер Михаил — дядька кремень. У него на ор либо иммунитет выработался, либо он глухонемой. Я за два года так и не понял.

— Дело у меня к тебе есть, Максим, — уже более спокойно говорит дед, когда мы выруливаем на родную Спиридоновку, — У Любы моей дочь в МГУ гранит науки грызет третий год. Ей практика на лето нужна. Взял бы сам… — тут он брезгливо кривит рот, словно унюхал что-то несвежее. — да баб у себя в офисе на дух не переношу. Пусть лучше с твоими мышами компьютерными постажируется.

Вообще-то я цыпочек на работе тоже не слишком жалую. С мужиками как-то проще, что ли. Алену-то нанял в качестве красивой феньки на ресепшен, ну и чтобы не заподозрили в дискриминации по половому признаку. Хотя Раша этим особо не грешит. Это у нас в Америке нужно тщательно следить, чтобы черных, геев, инвалидов и женщин было поровну. Чуть не досчитаются — и полетят тебе на голову яйца общественного порицания.

Но деду я, конечно, отказать не могу. Он меня редко о чем-то просит. Вернее, не просит вообще.

— Пусть приходит в понедельник к восьми. Отстажирую, как следует.

— Я тебе, на хрен, отстажирую! — рявкает дед так громко, что у меня на на пару секунд закладывает уши. — Пальцем не смей трогать ее, плейбой заграничный. Не посмотрю, что ты мой наследник — ноги твои долговязые вместе с кроссовками вырву. Она родственница твоя, понял? Тетя, можно сказать, младшая.

Терпеливо дожидаюсь, пока дед перестанет орать, и, успокаиваще хлопнув его по плечу, поясняю:

— Я персонал не е… Не трогаю. Так что за честь моей, так называемой, тети вы с новой бабулей можете точно не волноваться. Имя-то у родственницы есть?

— А сам как думаешь? — ворчливо откликается дед. — Ника ее зовут. Ивлеева.

Ни-ка. Милое имечко.