Глава 21

Макс

Я заметил Ни-ку едва вошел в едальню со странным названием, в которую меня затащил Влад с подружками. Вернее, заметил ее ЭмДжей, как стрелка рулетки безошибочно ткнув в красное, на которое я поставил минимум восемь оргазмов и прогадал. Гребанная Бэмби не позвонила. Ответила на поцелуй, оправив ЭмДжея в мир безграничных сексуальных фантазий от неожиданного сюрприза в виде пирсинга, и продинамила. Еле удержал себя от того, чтобы прыгнуть в Камаро и вытрясти из Бэмби ответ, какого черта она молчит. Несколько часов пока ждал ее звонка, представлял, как суслик раскладывает ее на кухонном столе на глазах у медведя и прерывает трехмесячное воздержание. Вместо меня.

Не в моих правилах заморачиваться на девчонках, поэтому я решил долго дома не киснуть и проветриться. И ЭмДжея тоже проветрить — он и так по вине голубоглазого оленя настрадался до закупорки сосудов. Подружки у Влада что надо — хоть сейчас с ними на Оскаровскую дорожку выходи, но глаза прилипают именно к Бэмби, которая в кафе пришла, словно только что мусор выносила: на голове волосяное гнездо, тельняшка на одно плечо и драные шорты. Черт знает, как ей это удается, но девчонки на ее фоне начинают казаться мне скучными восковыми фигурами из музея Тюссо.

Казалось бы надо успокоиться, что Бэмби не с сусликом, а с какой-то размалеванной блонди сидит, но я, напротив, начинаю еще больше злиться. Свидание с ЭмДжеем на посиделки с чаем променяла, оленье динамо. В очередной раз одним присутствием разрушает отлаженное течение моих московских гастролей: я не слышу Влада и на девчонок смотреть не могу, потому что считаю полоски на ее тельняшке. А Ни-ка словно добить меня решила: кокетничает с каким-то хмырем в голубом.

Своей кипящей реакции на это зрелище я и сам удивляюсь, но списываю на длительную неудовлетворенность. Даже начинаю думать, что зря не не прижал Бэмби к шкафу и не поимел ее под истерику дверного звонка. Она бы, без сомнения, побрыкалась, но это бы добавило перца.

И снова стояк.

— Влад, я сейчас вернусь, — провожаю глазами задницу Бэмби в голубой рванине, дефилирующую в сторону туалетов, и поднимаюсь.

Контента идти за ней особого нет, но я все равно иду. Эта девчонка превращает меня в долбоеба.

— Развлекаешься, Бэмби? — спрашиваю, когда лохматый олененок вываливается из туалета. Тупой вопрос, но лучше я не придумал.

Глаза Ни-ки округляются до размеров голубых елочных шаров, рот приоткрывается в удивлении, демонстрируя манящее поблескивание в языке, но уже через секунду веснушки на носу угрожающе дергаются, и она больно наступает ногой мне на кроссовок. А это, между прочим, третьи винтажные Джорданы(линейка баскетбольных кроссовок, выпускаемых фирмой Nike совместно с Майклом Джорданом — прим. автора).

— Развлекаешься здесь ты, а я пришла с подругой выпить чай.

Заметила нашу компанию, значит. Вот и прекрасно.

— Неужто с сусликом чайной церемонии не хватило?

Тут Ни-ка как бы невзначай потягивается, от чего ее тельник задирается, обнажая загорелый живот и со сладкой улыбкой мурлычет:

— Как только ты ушел, нам с Глебом не до чаепития было, если ты понимаешь, о чем я.

От этих слов и ее довольного вида перед глазами взрываются яркие вспышки, а в мозги ударяет гарь паленой проводки. Это выдержка моя к херам сгорела. Стерва Бэмби. Носился с ней похлеще бабули Иры с ее вечно пересохшими орхидеями, и все для того, чтобы она свой розовый цветок идиоту с медведем подарила?

— Оууу, Кэп, тебя никогда девчонки не обламывали? — с издевкой тянет Ни-ка, сочувственно постукивая по моему плечу ладошкой. — Все когда-то случается впервые. Но ты не грусти…

Договорить я ей не даю, потому что от каждого ее нового слова кровь шипит и пузырится в венах как вода на раскаленной сковороде. Необходимо, чтобы она замолчала, и я перестал представлять картинки, как суслик по-щенячьи с причмокиванием лижет ее розовые соски, как она раздвигает перед ним ноги, гладя себя пальцами, а этот идиот глазеет, пуская слюни. Откуда вообще во мне эти режиссерские наклонности взялись?

Толкаю ее к стене и прижимаю плечом, чтобы не дергалась. Дышу слишком тяжело, потому меня колотит от бешенства, и с садизмом отмечаю, как испуганно округляются ее глаза и розовеют щеки.

— Не будь я дженльменом, Бэмби, ты бы в это гребанное "Помело", или как там его, своими ногами не дошла. После клуба я мог поиметь тебя куда угодно, потому что ты умоляла меня об этом, так что никакого облома. Вот только теперь я тебя пальцем не трону, так что передавай привет миссионерской позе и трехминутному пыхтению суслика.

К концу моей агрессивной тирады испуг покидает лицо Бэмби, а с розовых губ мне в лицо летит злобное шипение.

— Тогда, будь добр, начни прямо сейчас и убери от меня свой нездоровый стояк.

Он и, правда, нездоровый, потому что меня бомбит от злости и логично бы ничего не хотеть. Девушка должна быть мне приятна, чтобы с ней спать, а этот голубоглазый олень меня бесит. А еще под тельняшкой у нее явно нет лифчика, и я чувствую твердость ее сосков; дыхание сладковатое и теплое, кожа ног горячая настолько, что едет крыша.

— Я найду, куда его пристроить, — выдергиваю себя из плена ее тела и отстраняюсь.

Пламя в глазах Ни-ки гаснет, и она смеривает меня таким ледяным взглядом, словно подвергает криодеструкции жидким азотом. Одергивает майку и, отвернувшись, быстро идет по коридору. А я еще секунд тридцать стою на месте, размышляя над тем, почему вдруг именно сейчас чувствую себя скотиной и дебилом. Такого за мной обычно не водится.

Теперь я уже точно уверен, что трогать Ни-ку не буду. Плохо она на меня влияет. Всего за неделю меня в неуравновешенного типа превратила, готового челюсть расхреначить каждому, кто к ней приблизится. Да и когда такое было, чтобы я за цыпочками бегал и зажимал их возле туалета? Бред какой-то.

Решительно отмираю и быстрым шагом возвращаюсь к своей компании. Карина, Марина и Дарина оживляются и начинают что-то наперебой вещать о последней коллекции Phillip Plein и очередном ресторане Новикова, чем повергают меня еще в большее уныние. Скучно и тошно. Даже ЭмДжей зевнул и великодушно сказал, что на сегодня никуда его пристраивать не надо, потому что впал в творческий кризис.

— Влад, я пойду, — кладу на стол пятитысячную бумажку, а глаза снова приклеиваются к спине Бэмби как камикадзе-мухи к липкой ленте. По-прежнему сидит в компании голубого и розового. И куда ее недалекий грызун смотрит?

— Макс, побросишь меня до дома? — по-деловому спрашивает Карина или Марина, подбирая со стола крошечную барсетку.

По-деловому или нет, в пиджаке девчонка или без, грязный намек я улавливаю на раз-два. Кататься по Садовому вхолостую желания у меня нет, лимит на джентльменство за последние сутки превышен втрое, поэтому я отрицательно кручу головой.

— Влад подбросит.

А Бог простит.

Звонок деда застает меня у выхода из "Авокадо". Авокадо. Дебильное название. И дверь дебильная. Тугая какая-то.

— Слава России, дед.

— Слава, конечно. Занят чем? Баксы свои прожигаешь?

— Как верноподданный инвестирую в развитие пищевой и развлекательной индустрии.

— Ишь ты, инвестор заграничный. Что бы Россия несчастная делала без тебя, — ворчит дед, после чего говорит уже более миролюбиво: — Слушай сюда, Максим. Мы с Любой решили маму твою в бургерной проведать и познакомиться, наконец. В связи с этим задание у меня к тебе партийное.

— На стажировку никого не возьму, — цежу сквозь зубы.

— У меня вагон протеже, по-твоему? Цветов там Любаня в огороде насажала, боится, сдохнут без нее. Два раза в неделю надо поливать. Вопросы есть?

— Надолго вы?

— На неделю. И чтобы никаких гандонов в сауне и под кроватью, Максим!

— Ты чего несешь такое, дед? — не удерживаюсь от смеха, даже несмотря на дерьмовое настроение. — Какие гандоны?

— Знаю я породу твоего папаши. Дочь моя вон выехать на родину не может — рожает чаще, чем пулемет стреляет.

— Не рычи, дед, заеду, — заключаю примирительно. И правда неплохо будет пару дней за городом провести. Ребят позвать. Бассейн, шашлык, баня. — Скажи, бабуле Любе, что может за свои цветочки быть спокойна.