Глава 39

Макс

Кто сказал, что утро вечера мудренее — явный пиздобол. Больнее и светлее, да, но точно не мудренее. Хотя бы потому, что думать в моем состоянии совсем не получается. Виски ломит, в желудке закручивается кислотная воронка и вставать нет ни малейшего желания. Сколько я вчера выпил и как добрался домой? Начал с Сеней в «Торино», потом, кажется, поехали в «Стейк-Хаус», а дальше провал.

Телефон показывает половину девятого утра понедельника, а это означает, что я впервые проспал работу. Кое-как соскребаю себя с кровати и плетусь в душ. Делаю воду ледяной, чтобы вернуть способность соображать. Вот что ты сделала со мной, Бэмби? В душе творится полное дерьмо, голова трещит — хоть отрежь, я опаздываю на работу, а еще ЭмДжей от горя и холода, как штатив, вдвое сложился. Одевшись, спускаюсь во двор и, оглядевшись в поисках тачки, вспоминаю, что бросил ее она парковке «Торино». Вот это капец. Еще никогда я настолько не терял контроль над своей жизнью.

Вызываю такси и, прислонившись в входной двери в ожидании, закрываю глаза. Плохая идея: меня штормит и шатает. Сегодня я не забрал из дома Бэмби. Хотя она, наверняка, и не ждала. Кто теперь будет возить ее на стажировку? Кто-то из вассалов из аналитического? Впрочем, олененок точно не пропадет.

Такси приезжает через три минуты. Погружаюсь на задний диван и сражаюсь с приступами тошноты ровно до тех пор, пока не доезжаю до работы. Необходимо собраться, чтобы подчиненные и Ни-ка, в том числе, не видели, в каком состоянии находится царь. Миную Алену, при виде меня встрепенувшуюся из-за стойки ресепшена, и запираюсь в кабинете. На сегодня это мое бомбоубежище. Включаю ноутбук и, сморщившись от очередного болезненного спазма в висках, открываю намеченный список дел. В десять должна состоятся планерка, которую я решаю перенести на завтра, чтобы не подрывать свой авторитет помятой физиономией. Борюсь с соблазном заглянуть в камеры, чтобы проверить как выглядит Бэмби, почти так же стойко, как сражался с подкатывающей тошнотой в такси, но если в случае со вторым я вышел победителем, то с камерами проигрываю. Надавливаю пальцем на пластиковое тело мыши и, развернув окно с изображением кабинетов, выбираю крайнее правое, которое за последние две недели часто открывал, чтобы оценить реакцию Бэмби на мои грязные смс. Несколько секунд глазею на статичное изображение пустующего стула, после чего набираю Алене.

— Да, Максим, — звучит с придыханием.

— Ни-ка где?

— Мммм… Ивлеева? Она звонила в восемь с просьбой передать тебе заявление на увольнение. Я перенаправила тебе…

Я сбрасываю вызов, не успев ее дослушать. Похмелье утраивает собачью хватку на моих мозгах, и я сжимаю ладонями пульсирующие виски, пытаясь унять нарастающий гул крови. Режущая боль, притупленная двухдневным запоем возвращается вновь, растекаясь по артериям и ударяя в голову. Какого черта? Блядь, ааа… какого черта?

Известие о том, что Ни-ка больше не появится на работе без преуменьшения повергает меня в шок. Даже если она меня ненавидит, а я на нее зол, не отменяет того факта, что я хочу ее поблизости. Я привык, что она где-то рядом. Мне важно знать, что с ней все в порядке.

Прошу Алену сделать мне кофе и несколько секунд смотрю в потухший экран ноутбука, пытаясь взять себя в руки. Моя жизнь превратилась в полный пиздец, и за это я начинаю злиться на Бэмби. Пусть я и налажал со всей этой херью про отсутствие отношений, но это она была той, кто обманывал. За то время что я был с Ни-кой, я даже в сторону ни разу не посмотрел — для меня просто никого не существовало. Это она бегала за моей спиной к хорьку, прикрываясь Брэдом Питтом и стиркой, лживый голубоглазый олень. А грудина взрывается сейчас у меня. К черту все. Подпишу я ее заявление, раз она так хочет.

На работе я высиживаю до глубокого вечера, после чего еду забирать Камаро. Я никогда не чувствовал одиночества: в нашей большой семье это попросту невозможно, да и приятелей у меня в Нью-Йорке много, но именно сейчас, кажется, впервые распробовал его вкус. Оказывается, одиночество — это не тогда, когда тебе некому позвонить. Одиночество — это когда ты не можешь позвонить тому, кому хочешь. Даже сейчас, когда я еду по сумеречному Садовому, представляю, что рядом сидит Бэмби. Трясет темной копной, задорно морщит веснушчатый нос с серебристым колечком, объясняя, по какой причине ее раздражает Соколиный глаз и почему недолюбливает Человека-Муравья. Хочется написать ей сообщение, но не стану. Потому что как бы херово мне не было, у меня есть яйца.

Не доехав двух кварталов до дома, я торможу возле супермаркета, чтобы купить минералки. С виски и прочей огненной водой я решил завязать до возвращения в Нью-Йорк — длительное саморазрушение никогда не казалось мне привлекательным. Пока пухлая кассирша с забавным именем Гульчачак на бейдже пробивает содержимое моей корзины, взгляд машинально падает за окно, и я в ту же секунду забываю о покупках. Потому что вижу суслика. Одетый в дебильную клетчатую рубашку, он идет за ручку с какой-то черноволосой шалавообразной девкой на двадцатисантиметровых каблуках, и выглядит вполне довольным жизнью.

— Мущина, а покупки? — несется мне в спину со странным акцентом. В жопу покупки. Мне нужно с козлом одним разобраться.

— Ты! — рявкаю я так громко, что ботаник и дешевая проститутка замирают на месте. — Можно тебя на пару слов?

Суслик медленно поворачивается, в глазах смятение и испуг. Девка тоже оборачивается, в ее — удивление и интерес.

— Малыш, мы с молодым человеком отойдем поговорить, — натужно воркует хорек своей спутнице, поняв по моему лицу, что хер он откуда не поговорившим уйдет.

Девка эта плохая карикатура на Харибо и Индиру. Тонны фальшивого загара, коровьи ресницы, шесть слоев штукатурки, платье вульгарное и безвкусное. Как после Бэмби он может быть… вот с ней?

Перекатывая во рту жвачку, девчонка одаривает меня кокетливым взглядом и с кивком головы отходит в сторону.

— Кто это? — указываю на ее едва прикрытую тканью задницу.

Суслик расправляет плечи и с достоинством объявляет:

— Это Роза, моя девушка.

— Какая, на хрен, девушка? А к Бэмби ты какого черта с вениками бегал?

— Я не бегал. Я только один раз позвал… хотел поговорить.

Пульс перемещается в уши от предчувствия, что я наломал дров. Что зря я не выслушал Бэмби, когда она просила.

— Что значит один раз? — сам не замечаю, как напираю на суслика, так что он начинает пятиться назад. — Когда ты с ней в последний раз виделся?

— Тогда в кафе… — кадык на его шее дергается, голос становится еле слышным. — Когда она за тобой побежала… А до этого на кухне у Ники… ты тоже там был.

Блядь. Я идиот.

— Если у тебя девушка есть, какого черта ты полез к Бэмби?

— Так не было у меня девушки… Мы с Розой вот только буквально….

Пиздит он. Я, может, и не супер эксперт в отношениях, но эти двое точно не пару дней назад снюхались. У меня была теория на счет суслика и сейчас она подтвердилась: тихушник эту дешевку давно трахал, поэтому до Ни-ки его крохотному прибору не было дела. Черт знает, как ЭТО можно предпочесть очаровательному олененку, но дебил это сделал.

— Ты Ни-ку для прикрытия, что ли, держал? Чтобы от мамы поджопник не получить, за то что плохой девочкой связался?

— Роза не плохая девочка!

Ах ты ж урод. Бэмби мозги трахал столько времени. Такую девчонку в качестве декорации держал. Ну не сука?

— Ты только Нике, пожалуйста, не говори….

Договорить клетчатый пельмень не успевает, потому что я с удовольствием вонзаю кулак ему в нос. Хрустит сочно, наверное, от того, что я вкладываю в удар душу и очень много смысла: мщу за то, что когда-то этот мудень в компании медведя своим появлением нас с Ни-кой прервал; за то, что изменял и пудрил моему олененку мозги; и за то, что спровоцировал неразбериху между нами. (2ba19)

Суслик приземляется на жопу, «Роза по сто» начинает визгливо верещать, а я обещаю:

— Я ей не скажу. И ты, сучонок, никогда не скажешь. А еще раз тебя возле нее увижу, экзамены в аспирантуру ты сдать не сможешь по состоянию здоровья. Сечешь, о чем я?

Хорек промокает кровь, текущую из носа, и трясет головой, дескать, понял. Хочу врезать ему еще, уже просто так, без смысла, но передумываю и иду к машине. На часах почти десять, а мне нужно успеть к Бэмби.