Глава 40

Ника

На фоне заоблачного количества калорий у меня должен был появится намек на пузо, но его нет — желудок, напротив, словно прилип к позвоночнику: хоть сейчас в рекламе купальников сниматься можно без обработки фотошопом. Жаль, никто не зовет. Не знают, что такая прессуха прозябает на Малой Бронной в тоске и обертках от сникерсов.

Мне нужно перестать деприть, но пока не получается. Вернее, я дала себе возможность последний день поныть и пострадать, а завтра решила вновь начать жить. Начать жить — это, наконец, причесаться, почистить зубы, выйти на улицу и купить себе кофе. Дальше планы пока не идут, но с чего-то ведь нужно начинать. Вряд ли чистые волосы и триста миллилитров капучино зарубцуют дырищу в моем глупом сердце, но я буду стараться каждый день. У меня ведь, помимо свалившейся любви к изменщику-Максиму, есть так много всего, ради чего стоит жить: мама, отец, Леся, танцы по субботам, учеба в университете, любимая пицца с грушей и горгонзолой, да и Акунин книжку новую выпустить обещал. А еще сериал «Эйфория» вышел: там главный герой — тоже редкий красавчик. В общем, то что Максим уезжает еще не конец света. Когда-нибудь я смогу его забыть.

Телефон на прикроватной тумбочке начинает надрываться песней «Мама Люба», а это значит, что мне звонит мама Люба. Уже третий раз за день. Я не говорила ей о том, что произошло между мной и Максимом, но материнское сердце, кажется, действительно не обманешь.

— Да, мамуль, — стараюсь не выдать своего поношенного состояния, чтобы ненароком не обрушить гнев львиной дрессировщицы на нерадивого кошатника. Случившийся между мной и Максимом кавардак не должен затронуть семью Ждановых-Ивлеевых.

— Просто так звоню, Никуш. Как твои дела?

— Ты сегодня уже спрашивала, мам. С обеда ничего не изменилось. У меня все хорошо.

— Да я уж так поболтать. Может, хочешь чего-нибудь? Я могу тебе пирогов привезти. Или сама в гости приезжай, а? Игорь баню затопит, а потом мы с тобой кино посмотрим, как раньше.

В носу и в глазах начинает зудеть от трогательной маминой заботы, и я, смахнув сентиментальную слезу, улыбаюсь в трубку.

— Спасибо, мамуль, но поздно уже ехать. Я на выходные у вас заночую, хорошо?

— Конечно, Никуш, как знаешь, — отзывается мама даже слишком ласково. — Но ты мне звони, в любое время, ладно?

— Ладно, мам. Но имей в виду, с частотой твоих звонков, ты не даешь мне шансов.

— Просто я люблю тебя и беспокоюсь.

— Я знаю, мам. И я очень ценю. Со мной, правда, все хорошо.

Закончив вызов, я запихиваю телефон под подушку тычу кнопку «play» на экране ноутбука. Будучи в плохом настроении, я всегда пересматриваю старую мелодраму «Обещать не значит жениться». Мой любимый момент: когда отчаявшаяся получить предложение руки и сердца от своего возлюбленного Дженнифер Энистон(не везет все-таки этой тете с мужиками) находит обручальное кольцо в штанах Бена Аффлека. Она в шоке и в слезах, он на одном колене, и у меня тоже слезы. От того, как красиво Бенни все обстряпал и что ради любимой женщины даже поступился своими дурацкими принципами не вступать в брак. Все-таки в душе я такой романтик.

От души всплакнув, закрываю ноутбук, продолжительно сморкаюсь в салфетку и зарываюсь с головой в одеяло. Последний день на жалость к себе, Ника. Завтра все будет по-другому.

Однако, долго полежать в луже жалости к себе мне не удается, потому что в дверь звонят. В груди екает, и слипшаяся каша мыслей начинает экстренно взбухать вместе с сердцем. Кто это? Леся? Она бы позвонила. Мама? Она бы тоже позвонила. Доставка еды? Я ничего не заказывала. Проверка колонки? Ее у меня нет.

Я шлепаю к двери так осторожно, словно иду по минному полю. Подкрадываюсь к глазку и при взгляде на посетителя пытаюсь продавить пол пальцами ног — облокотившись рукой на косяк, по сторону стоит Максим. Отшатываюсь от двери и в панике оборачиваюсь к зеркалу. Боже, я чудовище. Лицо бледное, под глазами круги, прическе на голове позавидовал бы солист группы Kiss, а на старой домашней футболке желтеет пятно от соуса. Первый порыв — рвануть в душ, но вряд ли у меня на это есть время. Поэтому лучше вообще не открывать.

Я пячусь назад, и прижавшись, спиной к стене, гипнотизирую глазами дверь. «Пусть валит, — рявкают мозги. — Не хотим тебя видеть, блядский Куклачев».

«Максим, останься, пожалуйста, — всхлипывает мое тупое ноющее сердце. — Хочу грейпфрут и обнимашки».

Звонок повторяется вновь, более продолжительный и настойчивый, и до моих ушей долетает приглушенный дверью баритон.

— Бэмби, питекантроп сказала, что ты дома. Я не уйду, пока не откроешь.

«Вот и пусть сидит, — подсказывает моя оскорбленная гордость. — А ты отлипай давай от стенки и дуй спать».

К гордости я решаю прислушаться. На цыпочках возвращаюсь в спальню и, сев на кровать, глазею на цветастую ширинку Джареда. Сердце работает на износ, учащая пульс до ста двадцати ударов в минуту, руки дрожат. Для чего он пришел? О чем хочет поговорить? И как сделать, чтобы перестало крутить желудок?

Сижу так пятнадцать минут, ежесекундно напоминая себе, как и за что я презираю Максима, и для пущего эффекта воспроизвожу в памяти эпизод во дворе его дома, растоптавший мои достоинство и сердце. Но то ли я плохо напрягаюсь, то ли у моей гордости память как козы, меня тянет к входной двери магнитом. Высиживаю еще пять минут и, в конце концов, сдаюсь: встаю и иду в прихожую. По пути страстно мечтаю, чтобы Максим ушел и еще страстнее страшусь его ухода. Противоречивая я, этого не отнять.

Вновь заглядываю в глазок и выдыхаю из легких прерывистый звук облегчения. Максим все еще здесь: комфортно обосновался на полу лестничной клетки, прислонившись головой к стене. Это он зря, потому что дня три назад на его месте пропахший мочой бомж спал. Ну а, впрочем, поделом ему, кошатнику.

Поправив ладонью свалявшийся колтун волос, я глубоко вдыхаю и дергаю дверь. Максим вскидывает глаза, заставляя меня неметь, потому что в эту секунду я как никогда остро осознаю, насколько по нему соскучилась. Так скучать не должен никто и никогда. Слишком больно.

— Привет, Бэмби, — не прерывая зрительного контакта, Максим осторожно поднимается с пола и, убедившись, что я не собираюсь кидаться на него, делает шаг к двери. Ведет себя словно полицейский, которому необходимо обезвредить террориста, взявшего сотню людей в заложники: голос тихий, движения неспешные. — Могу я войти?

— Проходи. Ты же, наверное, поговорить хочешь.

Я невольно отшатываюсь в сторону, когда он протискивается мимо меня, и, к несчастью, не успеваю задержать дыхание. Его грейпфрутовый запах мгновенно проникает под кожу, дурманит голову и мешает трезво соображать. Плохо, Ника, плохо. Максим останавливается рядом с зеркалом и молча смотрит на меня. Вернее, пожирает глазами вместе с заляпанной футболкой и пушистыми носками.

— Я соскучился, — выговаривает глухо. — Я пиздец как по тебе соскучился, Бэмби.

Слезные каналы снова саднит и я, обхватив, себя руками отшагиваю назад до тех пор, пока вешалки в зимними пуховиками не упираются мне в лопатки. Соберись, е-мае, Ника. Выглядишь ты хреново, так хотя бы веди себя нормально.

— Если это все, что ты хотел сказать, то не стоило пачкать джинсы. Мог бы просто смс написать.

Максим отрицательно мотает головой и делает шаг мне навстречу.

— Это не все, что я хотел сказать. Я пришел извиниться.

— За что?

— За то, что был таким идиотом. За то, что все, что было между нами, сводил к сексу. Потому что ты не была для меня просто сексом, Бэмби. Даже на минуту. Я просто отказывался признавать, потому что для меня это сложно.

Еще минута и я превращусь в хнычущий кисель, поэтому его перебиваю.

— Я не хочу этого слышать. И все, что ты говоришь…

— Подожди, пожалуйста, хорошо… — Максим успокаивающе поднимает обе ладони вверх, подтверждая мои теорию на счет полицейского и террориста с заложниками. — Просто дай мне договорить…. Пожалуйста.

Дождавшись, когда я кивну, он опускает руки и набирает в легкие воздух, словно готовится погрузиться под воду.

— Я хочу попросить прощения за то, что не дал тебе возможности объясниться тогда у себя во дворе. И я знаю, что у тебя ничего не было с сусликом…теперь знаю, но тогда не знал. Ты сказала, что будешь дома, а потом я увидел вас вдвоем и мне просто сорвало крышу. Я никогда никого не ревновал и совершенно не представлял, что это такое… Ощущение поганое. Решил, что ты меня обманывала… это было больно, и я плохо соображал. Я бы не стал ни с кем спать — это был тупой порыв. И еще одна вещь, за которую я хочу попросить у тебя прощения. Прости, что я повел себя как скотина и позволил думать, что могу быть с кем-то кроме тебя. И за слова о том, что мы ничего друг другу не должны.

Влажный соленый комок сдавливает горло и все, что я могу — это старательно наполнять легкие воздухом и смотреть на Максима, который, в свою очередь, не мигая смотрит на меня. Может, и правда, ничего у него не было с той черноволосой кошкой? Может, правда никогда не ревновал?

— Ни-ка, просто поверь мне, а? — хрипло шепчет он. — Потому что я тебя не обманываю.

Может быть, мамино чутье мне передалось, потому что я чувствую, что он говорит правду. Какой смысл ему меня обманывать? А потому и в ответ решаю быть честной.

— Я специально не виделась с тобой. У меня не было никаких дел и в кино я не ходила. Я так… привязалась к тебе, что хотела быть готовой к тому, что мы расстанемся. А встреча с Глебом — случайность. Он сам мне позвонил.

— Я знаю, Бэмби. Теперь я знаю. Ты прощаешь меня?

— А что теперь, Максим? — озвучиваю то, о чем я думала все неделю, когда была в добровольной отлучке от него. — Допустим, я прощаю тебя и верю, что ты ни с кем не спал все время, что у нас… что мы…

— Думаю, слово «отношения» подойдет.

— Что если я тебе верю? Что теперь?

— У нас есть еще полторы недели до моего отъезда, и я хочу провести их с тобой.

— Я не об этом. Что будет дальше, Максим? Когда ты уедешь? У тебя в Нью-Йорке своя жизнь, учеба. И у меня учеба и… жизнь тоже.

Внутренности сжимаются в плотный гандбольный мяч, пока я жду его ответа. Что я хочу услышать? «Давай попробуем на расстоянии?» «Я буду хранить тебе верность?» «Я понял, что влюблен в тебя и что-нибудь обязательно придумаю?» Пожалуйста, пусть он скажет это слово на букву «Л». Просто скажет его, а остальное мы как-нибудь решим. Это ведь самое главное.

Максим молчит и сосредоточенно хмурит брови. Грудная клетка под черной футболкой вздымается даже сильнее, чем испачканная соусом моя.

— Я думал об этом. О нас… Ты могла приехать ко мне в гости на Рождество. Мы можем вместе подумать… У нас ведь есть еще девять дней.

Могла бы приехать к нему на Рождество? Почти через полгода?

От его слов мне снова становится больно. Наверное, потому что я знаю, каким решительным Максим бывает в стремлении добиться своей цели, и сейчас этой решительности не вижу. Вжимаюсь в вешалки сильнее с риском быть погребенной под свалившейся пуховой кучей и обнимаю себя руками. Слезы высыхают, в легких и груди становится пусто и холодно. Я знаю, что со мной. Это все Бен Аффлек, подаривший Дженнифер сказку, отравил меня своим романтизмом. Вот и я тоже хочу сказочной сказки для себя, а не девять дней неизвестности, продляющих влюбленную агонию. А Максим уж слишком тянет в моих глазах на принца, чтобы соглашаться на скупую реальность.

— Мне нужно ложится спать, Максим, а тебе нужно идти. Не будет никаких девяти дней у нас с тобой. А на Новый год я к бабушке в Екатеринбург еду.

Максим выглядит так словно я получил пинок в солнечное сплетение: растерянно хлопает ресницами и трет ладонью грудь.

— Ни-ка…

Прежде чем он произнесет что-нибудь, от чего мое сердце с треском разорвется на лоскутки, я хватаюсь за ручку и распахиваю дверь.

— Просто уйди сейчас, хорошо?

Максим стоит на месте еще несколько секунд, после чего едва заметно кивает и делает шаг к выходу. Спотыкается о порог, что-то извиняюще бормочет по-английски и выходит, аккуратно прикрыв дверь.

А я оседаю под вешалкой, и пуховики, наконец, делают то, на что намекали давно: с шуршанием валятся мне на голову. Я сжимаю в ладони глянцевый синий рукав и, беззвучно всхлипнув, утыкаюсь в него носом. Я ведь все сделала правильно, да?