Глава 6. За чертой

Влас.

Нравится наблюдать за её растерянностью. За её паникой. За страхом. Я наслаждаюсь этим. Питаюсь.

Он скользит по её лицу, этот страх, — как тень от облака по траве: то сгущается, то рассеивается, но не уходит совсем. Аделина пытается держать себя в руках, сжимает пальцы, отводит взгляд, будто ищет опору в этих стенах, в мебели, в картинах. Но ничего не помогает. Она потеряна. И в этой потере — моя власть.

Я делаю шаг назад, даю ей пространство. Пусть дышит. Пусть пытается собрать себя по кусочкам. Её вопросы — острые, колючие — пока ещё не опасны. Она ещё не видит всей картины. Не понимает, что каждое её воспоминание — как ключ, который может открыть не только дверь к прошлому, но и к тому, что я так тщательно прячу.

- Я хочу есть. - Говорит тихо, оглядывая меня из под опущенных ресниц.

В её голосе — не каприз, а какая‑то детская растерянность. Будто она и сама не ожидала, что скажет это. И теперь ждёт моей реакции, затаив дыхание.

- Дойдёшь до кухни, или сказать, чтобы тебе принесли? - Спрашиваю, получая огромное удовольствие от её лица. На нём целая гамма чувств. От растерянности до крохотного веселья.

- Дойду. - Булькает.

- Отлично, - киваю, стараясь не выдать внутреннего торжества. - Я провожу.

Она вскидывает голову, в глазах — настороженность.

- Хорошо. Идём.

Мы выходим в коридор. Аделина идёт чуть впереди, я — на два шага позади. Она оглядывается по сторонам, задерживает взгляд на картинах, на вазах с цветами, на дверных ручках. Каждый её взгляд, каждый поворот головы — попытка зацепиться за что‑то знакомое.

- Красиво у нас… - бормочет, скорее себе, чем мне. - Или это не «у нас», а просто «здесь»? Я не помню.

- У нас, - мягко поправляю я. - Это наш дом. Ты сама выбирала эти картины. Говорила, что абстрактное искусство помогает тебе думать.

Она хмурится, проводит рукой по стене.

- Правда? Не чувствую никакой связи. Всё чужое.

Мы сворачиваем за угол. Перед нами длинная галерея с панорамными окнами. За ними — сад, подстриженные кусты, дорожка, ведущая к беседке.

На кухне я командую повару приготовить для моей новой гостьи что-нибудь особенное. А сам предлагаю Аделине устроиться за кухонным столом.

Она медленно подходит, садится, опирается локтями о стол, подпирает подбородок руками. Взгляд снова устремлён в сторону беседки.

Тем временем Антонио ставит перед ней тарелку с омлетом, украшенным микрозеленью, рядом — тосты, фрукты, стакан фреша. Аромат кофе заполняет пространство.

- Выглядит потрясающе, - шепчет, но не спешит брать вилку. - Но я не уверена, что смогу это съесть.

- Почему? - спрашиваю мягко.

- Потому что всё это… слишком идеально. Слишком продуманно. Как декорация. И я… я не знаю, вписываюсь ли в неё.

В её голосе — не каприз, а настоящая боль. Боль человека, потерявшего себя.

- Прекрати. - Жёстким тоном. - Переигрываешь, мышка. - Терпение моментально заканчивается. - Это всего лишь амнезия. Дом твой. Я твой. Что тебе ещё надо?

- Я. Мне нужна сама я. - Хмурит нос и берёт тост с тарелки. Откусывает. - Вкусно. Но... Я не уверена, люблю ли я это...

- Любишь. - Говорю уверенно. - Поверь мне.

- Я не могу верить незнакомому человеку. - Вздергивает подбородок.

- Я твой муж! - Уже рычу. Не думал, что девчонка сможет вывести меня из себя всего за один день полного сознания.

- Но я тебя не знаю. - Отвечает спокойно. - Всё, что было между нами, стёрлось. Я не люблю тебя. Не хочу быть с тобой. Не хочу находиться в этом доме. Я чувствую себя чужой.

- Иди в комнату, Аделина. - Встаю. - Сейчас же.

- Почему ты указываешь мне? - Брови съезжаются на переносице. - Если это мой дом, то я могу находиться там, где захочу. Разве нет? - Левая бровь выгибается в усмешке.

- У нас... Весьма другой уровень отношений. - Выдыхаю. - Жаль, что ты ничего не помнишь.

- Что значит другой? Я что, твоя половая тряпка?! - Вскрикивает, удивляя не только меня, но и Антонио.

- Что-то вроде того. - Пожимаю плечами. - Что-то вроде того...

- Тогда я тебя разочарую! - Фыркает, взмахивая волосами. - Если прошлая я целовала тебя в жопу, то нынешняя я может подставить тебе свою! - Глаза сверкают той самой искрой, что раньше горела в глазах её отца. - Если тебе что-то не нравится — можешь уходить! Или я... Я могу уйти.

- И куда ты пойдёшь? - Этот разговор начинает меня откровенно веселить. - Ты не помнишь, но я тебе скажу — ты сирота. У тебя нет ни дома, ни семьи. Никого, кроме меня. Я единственный родной человек в твоей жизни, Аделина.

- Был. - Поправляет уверенно. - Ты был единственным родным человеком. Теперь у меня нет никого. И знаешь... Я как-нибудь привыкну к этой мысли.

- Мышка... - Цежу сквозь зубы и одним рывком впечатываю её в себя. Вдыхаю запах её тела, какого-то хуя сводящий меня с ума. Чёрная смородина и мята. Летний холодный чай. - Не играй со мной. Я ведь могу и не быть хорошим мужем.

- Судя по тому, что я сегодня услышала — ты им никогда и не был. - Её не пугает моя близость. Она не дрожит от страха и не трепещет. И это, чёрт возьми, мне нравится.

- Прикуси язык, Аделина. - Жестко хватаю её за подбородок и заставляю заглянуть к себе в глаза. Воинственный взгляд, сшибающий напрочь все появившиеся чувства, кроме возбуждения.

Игра с ней будет тяжёлой. Утомительной. Сладкой. И мне она уже нравится. Ещё не финиш, но уже и не старт.

Она не отводит взгляда. Ни на секунду. В её глазах — ни тени страха, только вызов, чистый и неприкрытый. И это будит во мне что‑то древнее, первобытное: смесь восхищения и ярости.

- Или что? - спрашивает тихо, но голос звенит, как натянутая струна. - Что ты сделаешь, Влас?

- Я тебя выпорю. - Улыбаюсь, чувствуя как всё моё нутро ликует от одной этой мысли. Мышка пришлась по вкусу коту. А это бывает очень редко.

- Ты... Что? - Её щёки краснеют, и зрачки впервые за это время смещаются на пол.

- Выпорю. - Повторяю, смакуя на языке удовольствие. - Ремнём. По твоей сладкой попке.

По помещению звенит пощёчина. Звук резкий, хлесткий — будто трещина в стекле, нарушающая хрупкое равновесие между нами.

Аделина отдёргивает руку, тяжело дышит. В глазах — не раскаяние, а чистая, незамутнённая ярость. Щека горит алым следом от удара, но она не опускает взгляда.

- Иди в свою комнату, Аделина. Иначе я сдержу слово. - После долгой паузы, повторяю. - Тебе нужно остыть. Травма сказалась на тебе больше, чем я того хотел.

- И слава Богу! - Фыркает и, развернувшись, уносится прочь из кухни.

Я поднимаюсь в свою комнату, раздеваясь по пути в ванную. Брюки, рубашка, трусы. Ступаю под холодные струи, но это не помогает. Всё тело горит от первобытного желания обладать. Такого не было давно. Очень давно. С тех самых пор, как она умерла.

Рука сама собой опускается к паху. Кисть сжимает окаменелый член, движется по направлению головки вверх, затем вниз, к изнывающим яйцам. Перед глазами — её лицо: ярость, вызов, блеск глаз, когда она ударила меня. Этот момент будто выжжен в сознании. И он уносит меня в самое пекло.