21

Заебись, что свиданки для тех, кто пожизненное мотает, раз в полгода всего. Я бы охуел сюда чаще мотаться, отвечаю. На весь город один рестик убогий и лучшая гостишка — это четыре звезды, в которой тараканы по стенам хуярят. Я Эмму сразу предупредил, что романтика там такая же, как в детдоме, но она сказала «похер», мол, не привыкать.

На досмотре тоже кино: прямо до трусов раздевают, разве что в очко фонариком не светят. Да, блядь, припёрся за три пизды, чтобы напильник бате передать. Авось лет через двадцать сбежит из этого Шоушенка.

Эмму в отдельной комнате тёлка осматривает. Так-то на строгаче левых не пускают, но юрист мой с местным начальником мосты навёл и за полтинник двойную свиданку сторговал.

— Всё как в киношке, хули, — ухмыляюсь, когда она из закутка выходит. — Привёз знакомиться с родителями.

Она, чую, притихла чуток после шмона, поэтому обнять её приходится.

— Ладно, чего ты скуксилась. Часок там побуду и обратно поедем.

— Постоянно приходится напоминать себе, что твой отец не просто так сюда попал, — бормочет, плечами передёрнув. — Жуткое место. Там, где Эдик сидел, просто курорт в сравнении с этим.

— Ясен хер. Он же людей на бабки разводил, а не грохнул.

Пока идём за конвоем по коридору, меня самого плющить начинает от местной безнадеги. Воняет хлоркой и казённой баландой, краска на стенах облупилась, и лампы мигают как спецом. Впереди — железная кабинка с окном для передачек. На нём стекло толстенное, а за ним батя сидит в робе.

Как вижу его, сразу совесть грызть начинает за то, что упёк. Приходится в мыслях пизды себе дать, чтобы порожняком не виноватиться. За дело ведь сидит, и завод как надо пашет, а не под каким-нибудь барыгой разваливается.

Я на стул сажусь и трубку беру. Эмма рядом стоит. Ей всего пять минут дали, чтобы бате показаться. Это по местным правилам охуеть какая роскошь. Обычно на одну свиданку — один посетитель.

— Здорово, — говорю. — Всхудал, смотрю, на местных харчах.

— У тебя зато ряха лоснится, — подъёбывает сходу. — Нормально, что ли, мой завод бабок приносит?

— Это теперь мой завод даже на бумаге. Нормально, конечно, когда десять лет как папа Карло на нём въёбываешь. Почки как?

— Не отвалились пока, — кривится батя и зыркает поверх моего плеча. — Зазнобу, смотрю, с собой привёз. Женился, что ли?

— Нет. Просто познакомиться, — я оборачиваюсь и ей знак делаю, чтобы ближе подошла. — Это Эмма.

Батя к стеклу прилипает, унитазы свои белые оскаливает и рукой ей машет. Этого кабана даже пожизненным строгачом не согнёшь: глаза блестят по-кобелиному и по сиськам шарят.

— Это посочнее, чем предыдущая твоя будет, — подытоживает в трубку. — А хули не женишься-то? Мозги ебёт?

— И так заебись, потому что, — отрезаю. — Я там тебе, кстати, передачку принёс: шмотки новые, кофе, книги и жратву по списку.

— Бля, а колбасу туда не кинул ты? Третий день просыпаюсь от того, что сервелат лопаю. Всю шконку слюнями залил.

— Колбасы две штуки сунул. Помню, что ты любитель.

— Только крысы эти спиздят ведь половину, — батя недобро на камеру в потолке зыркает. — Ряхи в дверь уже не входят.

— Я по пятерке местным забашлял, чтобы в целости передали, — успокаиваю.

— Ладно, а по обжалованию чего там? Новости есть?

— В прошлый раз говорил же тебе, что не раньше чем через год надо петицию подавать. Юрист так сказал.

— Юрист бы твой в обоссаной одиночке сутки почалился, — ворчит батя. — До талого мне здесь сидеть, похоже. Внуков хер понянькаю.

Так и подрывает ему сказать, чтобы на внуков даже при самом хорошем раскладе не рассчитывал, да закусываться неохота. Пожизненное на строгаче и так не сахар.

— Сказал же, что сделаю по возможности. По баням лазить, конечно, хер ближайшие лет десять будешь, но на общий режим попробуем тебя перевести.

Батя вздыхает тяжко.

— Четырнадцать лет на поселении оттарабанил и не думал, что обратно проситься буду. Как там мать твоя ебанашка поживает?

Я хоть маманю и сам ебанутой считаю, но прямо, сука, царапает, когда он её так.

— Всё заебись у неё, — спецом говорю, чтобы его подраконить. — В Турцию постоянно мотается и по театрам ходит.

— Замуж-то не вышла?

— Нет.

— Правильно, — хмыкает батя. — Кому такая мозгоёбка нужна.

Тут прерваться приходится, потому что в закуток конвоир заходит и на Эмму смотрит с намёком, что пора.

— Сейчас погоди-ка, — батя пальцами ей знак делает, чтобы подошла. — Дай ей трубку.

Я чуток прихерел от такой просьбы, но трубку ей протягиваю.

Эмма с опаской её к уху прикладывает и бормочет «здрасьте». Батя ей что-то быстро затирает, отчего она краснеет чуток.

— Чего ты ей сказал? — спрашиваю, когда конвойный её выводит.

— Чего сказал, тебе слышать не надо, — ухмыляется и опять рожу серьёзную делает. — Тебе тоже скажу кое-что. А то вдруг завтра почки откажут или сервелатом траванусь.

К стеклу придвинулся и глазами меня таранит.

— Не томи, — морщусь. — Хули сидишь как гипнотизёр.

Батя помолчал чуток, как будто решиться не может, и потом сипло так в трубку выдаёт:

— Брательник у тебя есть, Костя. Элька, с которой я трахался, залетела и заёбывала потом меня — познакомься с сыном, да познакомься. А я, блядь, то сидел, то бухал, и с пиздюком так ни разу и не увиделся. А тут в одиночке до хуя времени было подумать. Кровь-то она всё-таки не вода.

Пока я в ахуе смотрю на батину осунувшуюся морду и прикидываю, разводит он меня или нет, продолжает:

— Номер моего бастарда у Хомяка возьми. Встретьтесь, попиздите. Может, поможешь ему чем: с бабками или с работой. Лет двадцать пять ему должно быть или около того. Асланом зовут.