22

Она глаза распахивает и таращится на меня. То ли в растерянности, то ли в ужасе. Бухим я не разберу.

Хер знает, зачем я это вывалил. То ли потому, что держать это говно в себе устал, то ли, чтобы она мне лекцию о моём моральном уродстве прочитала и я с чистой совестью её послал. Понял, что не Дианка.

— А он действительно убил? — переспрашивает она так тихо, что приходится напрягать уши.

Я мрачно ухмыляюсь. У бати такой длинный послужной список, что услышь эта наивная сопля хоть половину, сейчас бы в ахуе вместе со мной вискарь давила.

— Давно было. Коммерс один брыкался — не хотел за крышу платить.

Её глазищи округляются до размера стопки.

— И его за это убили? Потому что денег не давал?

— А тебя, по ходу, это больше впечатлило, чем то, что я отца ментам сдал.

— Я просто никогда не видела убийц… Поэтому немного в шоке.

— Хочешь, в СИЗО метнёмся к бате, — стебусь. — Познакомлю.

Она молчит, ерзает на диване, как любит, и пояс теребит. Сто пудов, уже не рада, что сюда зашла — всего-то за бабками приехала.

— А почему ты на это решился?

То, что она не ломится из випки, меня немного расслабляет, и я снова тянусь к бутылке. Оказывается, не хочу, чтобы прямо сейчас уходила. Тянет и дальше изливать душу, раз уж начал. Больше потому, что некому.

— Потому что он завод хотел отжать, в который я столько сил и денег въебал. Не мог ему такого позволить.

— А если отца посадят, он тебе достанется?

Я плещу вискарь в пустой стакан и раздражённо смотрю на штору. Мышей нихуя не ловит эта Гульнара. Даже если я кнопку не жму, сложно, что ли, зайти, проверить, есть ли у меня лёд. Вот так сдохнешь тут с перепоя — хуй кто заметит.

Киваю.

— Скорее всего.

— Мне неудобно мучить тебя вопросами, — виновато лепечет она через паузу. — Если тебе нужно выговориться — я готова выслушать.

— А чего говорить… — Уставившись в телек, я глотаю вискарь. — Хуй его знает, на что он рассчитывал, когда меня, как шавку прессовал… То ли забыл, кого воспитывал, то ли реально всю жизнь за лоха меня держал… Сам же всегда говорил: если давить начинают, грызи первым. Думал, я просто так дело всей своей жизни отдам и просто лапы подниму?

— А договориться с ним не получалось?

— Нихуя, — я зло кривлюсь. — Я думал, он размякший выйдет. Через четырнадцать-то лет… И общаться нормально будем. А он, сука, наоборот как-будто говна подкопил… И когда почуял, что с заводом я у него на крючке, записал меня в шестёрки. Я поэтому ещё долго не думал. Командовал он, блядь, сидя у меня дома… Кофе ему сделай, пса заведи. А если бы я ему в череп за это зарядил, он бы на изжоге доверку в тот же день отозвал… Хуй вообще знает, как сдержался.

Эта думает-думает, а потом как выдаст:

— Я бы со своей мамой не смогла так поступить.

— Уж я, блядь, не сомневаюсь, — цежу я. Понимающую на пять минут включила, а потом приложила всё-таки от души. — Раз уж ты это уродство каждый день на пальце таскаешь.

— Но и она со мной никогда себя не вела, как твой отец, — вдруг продолжает громко. — Не стала бы унижать, пропагандировать агрессию и пытаться играть на слабостях. Выбор часто даётся непросто. Но в конечном итоге мы выбираем то, что лучше и ближе нам. Для меня мама дороже всего на свете, потому что все лучшие моменты в моей жизни связаны с ней. Если в этой ситуации ты выбрал завод, а не отца, значит для тебя есть в этом какая-то правда.

В вахере от услышанного я выпускаю из руки стакан и поворачиваюсь. Эмма сидит прямо, глазеет на меня не мигая. Так и подмывает спросить: ты, блядь, вообще кто? Сопля-моралистка или отпускатель грехов? Потому что прямо в этот момент меня попускает.

— Это ты меня, типа, сейчас поддержала? — сиплю.

— Просто сказала, что думаю. Хотя, может, я и не права, и ты ошибся в выборе и теперь жалеешь.

— Если бы пришлось во второй раз наступить в это дерьмо, я бы наступил.

Она грустно улыбается.

— Вот видишь. Значит, для тебя этот выбор самый правильный.

Внутри в этот момент как-то особенно больно скручивает, а потом резко отпускает. Дышать будто легче, тело становится расслабленным и вялым, как и башка. Вискарь допивать не хочется. Хочется лечь и уснуть. Потому что последние недели две я вообще нихера не спал. И таблетки Эрика не помогали.

— Ну как? Тебе лучше? — она участливо подаёт голос.

Кивнув, я сгребаю её колени, подтягиваю к себе и кладу на них башку. Похуй, что она там подумает. Мне сейчас так надо. Я так заебался не спать, и грызть первым тоже заебался. Всего пару минут вот так полежать, чтобы перезагрузиться.

Эмма поначалу сидит как замороженная, а потом опускает ладонь мне на голову и гладит. И сразу такой кайф наступает. Я утыкаюсь мордой в её плащ и закрываю глаза. Впервые за долгое время хорошо так. Почти спокойно.