70

Я пялюсь на лицо ее зареванное и до конца вкурить не могу. В смысле, ей похер, что тот пидор трахнуть ее хотел — главное, чтобы бабки получить? То есть, мне она всё до копейки вернула, а сама через день поперлась у левого хуйлана кредит клянчить?

От бешенства аж, сука, челюсть сводит. Похуй, к кому соваться, получается, лишь бы не ко мне?

— Он бы тебя выеб и ни рубля бы ты не увидела, — цежу. — Ты, блядь, где-то такая умная, а где-то дура набитая.

Она на меня таращится так, как будто в рожу вот-вот вцепится. Потом резко голову опускает, пальцы в кулаки сжимает и сипит тихо:

— Ты очень жестокий, Костя. Всё, что тебя волнует — это то, что на меня кто-то не так смотрел, а остального ты попросту не замечаешь. Ни моего страха, ни моего отчаяния.

Ну, блядь, сложно так сразу переключиться, когда она мне в рожу кричит о том, что за бабки на чужие домогательства забить готова. Такое любого мужика взъебет, тем более, когда мириться притащился после недельной руганки.

— Я просто одного не пойму: если с маманей у тебя так хуево всё, чего ты мне-то не позвонила?! Нахера другим мужикам названивать?

Она лицо ладонью прикрывает и к окну отворачивается.

— И ты всё равно продолжаешь это делать. На меня наезжать. Даже несмотря на то, что я и так держусь из последних сил.

Я злость давлю кое-как и за руку ее беру. Ну, блядь, не могу я так сразу перепрыгнуть с тупого поступка и начать с ней сюсюкаться. И ясен хер вижу, что хуево ей. Просто всё, блядь, в одну минуту свалилось. У меня тумблер так быстро не переключается.

— Да никто на тебя не наезжает.

Она всхлипывает тихо и ладонь свою выдергивает.

— Я больше не хочу слышать никаких грубостей в свой адрес, это понятно? А ты бы сам пришел просить у того, кто тебя еще недавно с дерьмом мешал и упрекал этими самыми деньгами? Думаю, ты скорее банк бы ограбил, чем так унизился. Вот и у меня, Костя, есть гордость. И свои проблемы я привыкла решать сама.

Хуй знает, как бы я повел себя, если бы близкий родственник подыхал, если честно, и бабки были нужны. Последние жалеть бы не стал точно, а дальше хер его знает. Если ей квартиры только на половину операции хватает, значит, бабки реально некислые. Даже если допустить, что кредит ей дадут, выплачивать его придется до конца жизни, еще не факт, что маманя при этом живая и здоровая будет.

— А если бы трахнуться с тем хером надо было? — не выдерживаю. — Гордость бы по ходу подвинулась?

Она резко голову поворачивает, глаза щурит с ненавистью и шипит:

— Да пошел ты, понял?!

Пытается из тачки вывалиться, но я вовремя секу и за локоть ее хватаю.

— Да сядь ты, блядь! — ремень силком на нее накидываю и застегиваю, чтобы не рыпалась. — Я не сраться с тобой приехал, ясно?! И заебись, что пидарасу тому втащил, потому что бабок ты бы один хер не увидела!

То ли из-за ора моего, то ли из-за нервов, но рыпаться она сразу перестает и обмякает. Я температуру до восемнадцати выкручиваю, чтобы обоим успокоиться, и в лобовуху пялюсь. В башке компот. Весь мой план по примирению в очередной раз пошел по пизде. Да и хули сейчас отношения выяснять, когда у нее такая хуйня в жизни происходит? Ясен хер, что не до этого.

— Адрес свой назови еще раз, — прошу помягче. — Домой тебя отвезу. В таком состоянии нехер тебе работать. Шкет перетопчется.

Думаю, возбухать начнет как обычно, но нет — кивнула вяло, адрес назвала и уставилась в окно. Видать, крепко ее приложило.

Дорогой едем молча. У меня башка ебать как кипит. Я и попсиховать заново успеваю, что на меня хуй забила, решала херова, и на то, что пидору тому еще разок по яйцам не втащил. Как, сука, представлю, что она у него на члене скачет, аж трясти начинает. И жалко ее, конечно… Раз маманя — единственный близкий человек, внутри у нее, конечно, пиздец творится. И опять, блядь, обидно, что сразу не набрала и не рассказала. Ну мало ли, посрались мы из-за хуйни, но раз такое дело, я бы на всё хер забил и прилетел поддержать. У меня, по сути-то, ближе нее тоже никого нет. Зря, что ли, два месяца бок о бок колупаемся.

— Хорош реветь, — говорю, когда она в очередной раз носом шмыгает.

Руку на коленку ей опускаю, и она на этот раз не отпихивает. Посидела истуканом чуток, а потом свою трясущуюся сверху кладет и выдает шепотом:

— Мне очень страшно.

— Нормально всё будет, — обещаю. — Сумма какая там?

Она всхлипывает протяжно и головой мотает.

— Костя, я не могу. Это очень дорого.

Я морщусь.

— Да говори уже, блядь.

Какая, хуй, разница теперь. Не порожняком же смотреть, как она сопли на кулак мотает и крохи свои собирает на кредиты. Если телка моя, значит, мне и выгребать.