71

Через пару минут мы к ее хибаре подкатываем, а я до сих пор хуй знает, что дальше делать. И съебывать от нее неохота, и лезть к ней зареванной вроде как зашквар.

— Хочешь подняться? — сама спрашивает, когда во двор к ней заезжаем. — Посмотришь, как живу.

Вряд ли экскурсия охуительная будет, судя по тому, как кошачьей ссаниной из подъезда несет. Но сейчас я и фотки школьные ее поразглядывать рад, потому что соскучился люто.

— Пошли, — говорю и с тычка жопой на газон паркуюсь.

Бабка с лавки зыркает на меня по-сучьи и губами шамкает: мол, как посмел, сука. А хули еще делать, если в этой трущобе паркинга нихера нет и единственное свободное место — под ржавой шахой на спущенных колесах.

Выходим с ней и гуськом топаем к крыльцу. Она пока в сумке копается, я на ее жопу пялюсь. Юбка рабочая облепила ее, как гондон, так что хер мимо пройдешь. Если бы не ситуация с маманей, я бы уже на этаже с голодухи ей засадил. Я-то в командировке только-только во вкус стал входить, как мы посрались. Гештальт по ебле ни разу не закрыт.

Она к замку таблетку прижимает и кивает мне, мол, проходи. Подъезд один в один, как в моем детстве — такой же, сука, убогий. Ступени бетонные огрызками, местами даже арматура торчит, и стены цвета зеленки, как будто другого нихуя в природе не существует. Еще радиаторы гармошкой с облупившейся краской и рамы ссохшиеся, через которые ветер хуячит. Тут прямо спецом всё заточено, чтобы через два пролета полным говном себя почувствовать. Поднимаешься, и прямо, сука, чуешь вонь безнадеги.

Ладно хоть квартира у нее невысоко оказывается и дверь стоит нормальная. А то прямо тошно стало и сразу хочется ее обратно в тачку затолкать.

— У нас, конечно, не так красиво, как у тебя, — говорит перед тем, как свет врубить.

Внутри — как я и думал — нихуя пиздатого. Прихожая, как собачья конура, и даже подстилка под ноги лежит в тему. Мебель дешманская, двери из картонки. Из плюсов — чисто кругом и пахнет приятно. Съебаться всё еще охота, но не так быстро.

Бля-я-я… И реально ведь так люди живут. Две комнаты, как коробки, полы линолеумные и потолки башку подпирают. Если бы я нихуя не добился и пришлось в таком говне жить, я бы точно бабки пошел пиздить.

— А там что? — на дверь закрытую киваю.

— Это мамина комната, — улыбается слабо. — Посмотреть хочешь?

— Не, — говорю. — Кофе есть у тебя?

— Найду. Пойдем на кухню.

Вроде и не так уж у них хуево: ремонт свежий, мебель тоже. Но всё какое-то, сука, колхозное. Вот, блядь, один в один как та железка у нее на пальце, которую она, кстати, больше не носит. Хочется выдрать и выкинуть нахер.

— У меня кофе в турке, — пакетом передо мной трясет. — Тебе подойдет?

Я смотрю, как она у плиты суетится: конфорку врубает, рукой херачит по помпе, чтобы воду питьевую в чайник налить… И опять чую, как протест встает у меня. Потому что нехер ей делать в этой квартире с клеенкой на столе и старухами-кошатницами. Маманю на ноги надо поставить и выдергивать Эмму отсюда.

Она еще что-то про продажу хаты заикалась, чтобы часть бабок на пересадку перекрыть. Да за этот отстойник от силы лепешек пять дадут. Да и кому нужна эта коробка? Здесь на одного места еле-еле. Вот пусть маманя, как оклемается, тут одна и живет.

— Ты как? Успокоилась? — спрашиваю, когда она кофе передо мной ставит.

Она улыбку из себя давит и кивает чуток.

— Да, сейчас полегче. Я теперь переживаю, что Максим Анатольевич заявление на тебя в полицию напишет.

— Да и похуй. Если напишет, будет потом свою челюсть по дворам собирать за то, что яйца к тебе катил.

Она головой покачала и садится напротив.

— Костя?

Я из-за чашки смотрю на нее. Кофе стопудово дешманский, но пахнет прямо пиздато. Видать, рядом с ней отпустило, потому что вдруг жрать захотелось, хотя неделю аппетита не было нихуя.

— Неправильно мне брать твои деньги.

— С хера это?

— Потому что мы были в ссоре и сейчас тебе меня жалко. Позже ты можешь передумать, а будет уже поздно.

— Думаешь, обратно попрошу? — меня аж передергивает от мысли, что она сейчас опять тот срач наш вспомнит. — Я для своих никогда денег не жалел.

— А я для тебя своя?

— А нахуя я тогда тут сижу? Своя, конечно. Ближе тебя и Эрика никого нет.

Она мне в глаза молча смотрит, а у самой слезы по щекам начинают течь. Я истерики бабские ненавижу, но тут как-то по-другому всё ощущается. Внутри екает что-то и дышать неудобно. Короче, пронимает.

— Ну вот чего ты, блядь, опять начала? — чашку на стол плюхаю и к ней подхожу. — Всё, решили же проблему. Прооперируют твою маманю.

Она вскакивает и на шее у меня повисает. Я обнимаю ее — как уж тут не обнять? Вроде и не плачет уже — только сопит шумно и дышит мне в плечо.

— Впервые в жизни я не одна в своих проблемах, — шепчет. — Кость, ты ведь не отдаешь мне последние?

— Бомжевать не буду, — ржу и на жопу ее щипаю. — Иди-ка лучше шмотки собирай. Ко мне поедем. Жрачки закажем, кино посмотрим и вина выпьем. Неделя эта, по ходу, у нас обоих ебанной была.