Глава XIII

Вечер спустился на город, а с ним — и тягучая, беспросветная тоска в мою камеру. Тусклый свет фонаря на улице пробивался сквозь решётку, отбрасывая на стену искажённые тени прутьев. Я сидел на жёстких нарах и тупо вглядывался в эти полосы света и тьмы. Под стать общему настроению заныло и колено.

Вот так новости… угодил за решетку!

Все детали сложились в чёткую, отвратительную картину. Подстава. Грошевая, топорная, но в условиях этой дикости и всевластия таких, как Огнев — почти идеальная. Дерзко, ох дерзко! Он вырвал меня из игры, и теперь Форт остался без головы, а сделка с Морозовым — под угрозой. Мысли бились, как птицы об стекло, не находя выхода. Кричать о невиновности? Бесполезно. Ждать суда? Это могло затянуться на месяцы. Время работало против меня.

Шаги в коридоре заставили вздрогнуть. К двери подошла фигура в поношенной шинели тюремного надзирателя — не молодой, простоватый мужичок с неумным, но не злым лицом. Он что-то пробормотал себе под нос, сунул в окошко тарелку с баландой и… кусок чёрного, грубого хлеба.

— На, получай, — буркнул он, не глядя на меня. — Ужин.

Я машинально взял тарелку. Есть не хотелось. Но хлеб… что-то в его форме, в том, как его положили, отдельно от миски, заставило меня насторожиться. Я поставил баланду на пол, а хлеб взял в руки. Он был тяжёлым, плотным, чуть тёплым, будто только из печи. Но не это было странно. Странной была его… целостность. Обычно хлеб в тюрьме ломали, даже крошили, понятно по каким причинам. А тут — булка…

Я не был голоден, но инстинкт заставил меня спрятать хлеб за пазуху, понимая, что пока идет кормешка камер, в коридоре слишком много посторонних глаз. Что-то внутри сжалось в тугой узел ожидания.

Прошло не больше получаса. Сначала доносились лишь обычные тюремные звуки — кашель, брань, скрип нар. Потом что-то изменилось. Воздух стал гуще. Потом я уловил запах — едкий, сладковатый и знакомый до боли. Дым. Сперва лёгкий, потом всё гуще. Где-то в глубине здания раздался приглушённый крик, потом другой — уже откровенно панический. Послышались тяжёлые шаги по коридору, звон упавших ключей, перебранка:

— Горит! Чёрт! Где⁈ Сарай загорелся, к главному идёт!

— Воды! Тащи вёдра!

— Заключённых… выпускать что ли⁈

— С ума сошёл⁈ Пусть сидят!

— Так ведь задохнуться!

— Не задохнуться, сейчас потушим! Стереги двери!

Суета переросла в хаос. Запах гари стал удушающим, в коридор повалил едкий серый дым, щекочущий горло. Послышался треск дерева, отдалённые вопли. Вся тюрьма, эта неповоротливая каменная утроба, вдруг зашевелилась в предсмертной судороге. Охрана, ещё минуту назад сонная и ленивая, теперь металась, забыв о порядке.

Я вскочил с нар, прильнул к решетке. По коридору, залитому клубящимся дымом, бежали люди. Никто не смотрел в мою сторону. Паника — великий уравнитель.

И в этот момент, сквозь общий гам, грохот и треск, я услышал нечто совершенно отчётливое. Снаружи. С улицы, из-за тюремной стены, донёсся чей-то сиплый, отчаянный крик, врезавшийся в ночь:

— Хлеб! Хлеб!

Я невольно потянулся к карману, где лежал странный кусок. Сжал его изо всех сил, пытаясь разломить. Тесто было невероятно плотным, почти как глина. Я упёрся пальцами, скрутил. С хрустом, похожим на треск сухой ветки, буханка поддалась и разломилась пополам.

И внутри, в мякише, тускло блеснуло что-то металлическое.

Я выковырял это пальцами. На ладони лежал небольшой ключ. Только от моей ли камеры? Те ключи были массивными. А этот меньше, изящнее, вероятно, от какого-то служебного помещения или… от старого, менее надёжного замка. Или, все же…

Сердце заколотилось так, что в ушах зазвенело. План, безумный и дерзкий, прояснился в голове мгновенно. Поджог — отвлекающий манёвр. Ключ в хлебе — билет на свободу. А крик «хлеб» — сигнал, что пора.

Я прильнул к окошку решетки ещё раз. Дым в коридоре стал ещё гуще, видимость — почти нулевой. Мелькнула чья-то фигура, закутанная в тряпку, и скрылась в дыму. Я вставил ключ в замочную скважину своей камеры. Металл вошёл туго. Я повернул. Раздался скрежет, щелчок — и тяжёлый засов отодвинулся.

Я медленно, чтобы не скрипнули петли, приоткрыл дверь. Коридор был похож на преисподнюю. Густой, едкий дым резал глаза и горло, сквозь него пробивались отсветы далёкого, яростного пламени. Слышались только крики из дальних корпусов и глухой гул пожара. Никто не смотрел в мою сторону.

Я вышел, прижимаясь к стене. План был прост: не бежать на волю через главный ход, где сейчас могла быть толпа и пожарные. Нужно было найти выход через хозяйственные помещения, может, через кухню, которая должна была быть где-то внизу. Я помнил примерную планировку из того, как меня вели.

Коридор оказался пуст. Я прокрался, как тень, стараясь не кашлять. Один поворот, другой. Впереди, в просвете дыма, мелькнула дверь, приоткрытая, ведущая вниз, по узкой чёрной лестнице. Кухня? Кладовая? Неважно. Это был путь.

Я уже было двинулся к ней, как вдруг из дыма прямо передо мной возникла фигура. Это был не надзиратель, а другой арестант, высокий, тощий, с безумными от страха глазами. Он увидел меня, увидел открытую дверь моей камеры позади, и в его взгляде вспыхнула дикая, животная надежда.

— Помоги! — только и смог вымолвить он.

Я уже было открыл рот, как он зашептал отчаянно, хватая меня за рукав:

— Не душегуб я! По пьянке угодил сюда! В кабаке связали! Завтра бы отпустили, сказали! Ослобони, барин! Плутаю. Помру тут. Помоги. Век благодарить буду!

Секунда. Одна единственная секунда на решение. Времени не было. Если он кинется к надзирателям, всё рухнет. Если пойдёт со мной — станет либо обузой, либо свидетелем.

— Беги за мной, — бросил я. — Отстанешь — сам виноват.

Он рванул следом с такой прытью, что я понял — не отстанет.

Чёрная лестница оказалась узкой, скользкой от пролитой воды. Внизу была дверь, обитая проржавевшим железом. Я рванул её — заперто. Сердце ухнуло в пятки. Мой спутник, не раздумывая, выбил её плечом, и мы вывалились наружу.

Холодный, ночной воздух ударил в лицо, смешиваясь с запахом гари. Мы оказались в узком проулке между тюремными службами и каменным забором. Впереди, на главной улице, бушевала толпа.

Картина была под стать всему этому безумному вечеру. Впрочем, привычного мне зрелища я не увидел: никаких сирен и автоцистерн. Пожарные — вольные или городские — суетились вокруг допотопной машины-заливки, которую тащили на себе запряжённые лошадьми. Медные каски тускло блестели в свете пламени, вырывавшегося из окон второго этажа. Крики «вей!», «тащи рукав!», «качай шибче!» смешивались с ржанием перепуганных лошадей и воем толпы зевак. Огромный, как слон, насос пыхтел, выбрасывая тонкую, жалкую струю воды на третий этаж, где уже вовсю полыхало. Люди метались, выносили какие-то узлы, кто-то плакал. Жандармы пытались оттеснить толпу, но безуспешно. Хаос был идеальным укрытием.

Я вжался в стену, пригибаясь, стараясь слиться с тенями. Мой случайный спутник, неловко перекрестившись на ближайший фонарь, рванул в толпу и тут же растворился в ней, как щепка в водовороте. Я остался один.

Двигаться нужно было быстро, но не привлекая внимания. Я пошёл вдоль стены, держась в тени, туда, где толпа редела. Казалось, каждый шаг отдаётся эхом в висках. В любой момент кто-то мог обернуться, узнать, закричать. Спину жгло от напряжения.

И тут, из самой гущи толпы, меня мягко, но властно взяли под локоть.

Я дёрнулся, рука уже сжалась в кулак, но взгляд наткнулся на спокойное, скуластое лицо.

Ли Вэй.

В его глазах не было ни удивления, ни страха. Только холодная, сосредоточенная готовность. Он был одет в обычный, невзрачный армяк, какой носят городские извозчики, и на голове — картуз, низко надвинутый на глаза. И где успел такие вещи отхватить?

— Молчи, — сказал он тихо. — Иди за мной. Не оглядывайся.

Не отпуская моего локтя, он повёл меня, лавируя между людьми, как лодка между рифами. Мы обогнули группу пожарных, оравших на зевак, прошли мимо двух городовых, которые с разинутыми ртами пялились на огонь и не замечали ничего вокруг. Ли Вэй двигался с пугающей уверенностью, будто всю жизнь бродил по этим дворам и подворотням.

За углом, в тени огромного амбара, стояла простая крестьянская повозка, запряжённая одной, но крепкой лошадёнкой. В повозке, навалом, лежали какие-то мешки и рогожа, пахло сеном и конским потом.

— Лезь, — скомандовал Ли Вэй, откидывая край рогожи.

Я не стал спорить. Забрался внутрь, утопая в сене и мешках. Ли Вэй набросил рогожу сверху, скрыв меня полностью, и через секунду повозка дёрнулась и покатила по булыжной мостовой.

* * *

Повозка тряслась по булыжной мостовой, каждый стык камней отдавался болью в спине, но я не чувствовал ничего, кроме ледяного спокойствия, которое всегда приходит после того, как минуешь самую страшную опасность. Сено пахло прелью и лошадиным потом, рогожа колола шею, но это был запах свободы.

Минут через двадцать тряска прекратилась, повозка остановилась. Ли Вэй откинул рогожу, и я увидел над собой звёздное небо и тёмную гладь Амура. Мы были у реки, у самого спуска к воде, где в темноте угадывался силуэт небольшого парома и причаленных к нему лодок.

— Выходи, — коротко бросил Ли Вэй. — Быстро.

Я выбрался из повозки, разминая затекшие ноги. Тело ломило, в глазах щипало от дыма, но я был жив. У самой воды, в маленькой лодке, готовой к отплытию, сидел Михаил. Его бледное лицо с перевязанными очками было встревоженным, но при виде меня он облегчённо выдохнул.

— Слава Богу! — прошептал он, протягивая руку, чтобы помочь мне забраться в лодку. — Я уж думал…

— Потом, — оборвал я, опускаясь на скамью. — Отчаливай.

Ли Вэй ловко отвязал верёвку, оттолкнулся веслом от берега, и лодка бесшумно скользнула в темноту. Город, с его пожаром, суетой и тюремными стенами, начал медленно удаляться, превращаясь в россыпь тусклых огней на том берегу.

Какое-то время мы плыли в молчании, слушая лишь плеск воды о борта. Наконец, когда огни города стали совсем далёкими и маленькими, я повернулся к Ли Вэю.

— Рассказывай. Как вы это провернули?

Китаец, не прекращая грести, начал говорить.

— Когда ты ушел… я нехорошо чуял. Ждал час, два. Нету. Тогда я пошел к контора тот. Но там… пусто. Темно. Тогда я понял — обман.

— Я сразу заподозрил неладное, — подхватил Михаил, поправляя очки. — Я побежал к нотариусу, но было поздно. Швейцар сказал, что вас забрали жандармы.

— Я пошел за тобой, — продолжил Ли Вэй. — Видел, как ведут. Тюрьма. Большой дом, каменный. Караул. Я понял: своими руками не взять. Нужно думать.

— Это городская тюрьма, — пояснил Михаил. — Официально — Благовещенский тюремный замок. Место страшное, но я… я там бывал.

Я удивлённо посмотрел на него.

— Летом прошлым, — пояснил Михаил. — Подрабатывал я тогда… Отец болел, денег не было. Купец один, подрядчик, брал меня для ремонта казённых зданий за половину цены. И тюрьма эта в том числе. Я все планы видел. Все замки, все запоры. Вот эти самые замки и ремонтировал. Там не хитрый механизм.

— Хитрый малый, — одобрительно хмыкнул Ли Вэй, косясь на Михаила. — Он сказал: надо ключ передать. Но как? Я пошел к тюрьма. Смотрел, слушал. Увидел надзиратель — один, старый, пьющий. Каждый вечер в кабак ходит. Я к нему.

— Вы подкупили надзирателя? — спросил я.

— Деньги — хорошо, — кивнул Ли Вэй. — Но он боялся. Я сказал: не надо бояться. Просто хлеб отнеси. Один кусок хлеба, в камеру номер твой. Больше ничего. За хлеб денег дал. Много. Он согласился.

— Ключ я залепил в хлеб, — добавил Михаил. — Тесто густое, дрожжевое — не раскрошится. Если надзиратель не начнёт ломать хлеб прямо при всех… а он и не стал. Сунул в окошко и всё.

— Ловко, — признал я. — Но пожар? — я посмотрел на Ли Вэя, и в моём голосе появилась суровая нотка. — Тоже вы организовали? Ведь люди могли пострадать! Могли погибнуть!

Ли Вэй резко перестал грести. Его лицо, обычно невозмутимое, выразило искреннее недоумение.

— Мы ничего не жгли, — твёрдо сказал Михаил. — Наш план был — ключ. И всё. Подкупить надзирателя, передать хлеб, а дальше вы сами… Я думал, вы как-то выберетесь, откроете дверь, а там уж… Я даже лошадь нанял, ждал у тюрьмы в переулке. А тут — пожар! Я испугался, думал, вы сгорите! А Ли Вэй сказал: жди у реки.

— Я видел пожар, когда пришёл к тюрьма, — кивнул Ли Вэй. — Дым, огонь, люди бегут. Я подумал: кто-то нам помог. Но не мы.

Тяжёлая догадка начала оформляться у меня в голове. Кому выгодно, чтобы в тюрьме, где сидит опасный свидетель, случился пожар? Кто мог его устроить? Тот же, кто подставил меня с портсигаром. Тот, кто хотел, чтобы я исчез навсегда. Навсегда — в прямом смысле.

— Огнев, — выдохнул я. — Это он поджёг. Не даром у него и фамилия такая, говорящая! Вот ведь бес!

Михаил побледнел ещё сильнее.

— Но зачем? Вы же уже были в тюрьме! Дело было закрыто!

— Не закрыто, — покачал головой я, глядя на удаляющиеся огни города. — Он боялся, что я начну говорить. На суде. Или просто хотел гарантированно убрать меня, под шумок. Пожар — отличный способ замести следы. Арестант сгорел при пожаре — кто ж виноват? Несчастный случай.

— Зверь, — коротко и ёмко сказал Ли Вэй.

Мы плыли дальше в молчании. Каждый думал о своём. Я — о том, что Огнев перешёл все границы. Он не просто хотел меня посадить, а попытался сжечь. Михаил, видимо, осознавал, в какую опасную игру ввязался. Ли Вэй… трудно было сказать, о чём думал этот невозмутимый человек.

Наконец, когда до берега, где нас ждала дорога к Форту, оставалось совсем немного, я заговорил снова:

— Ли Вэй, спасибо. Вы оба рисковали жизнью. Я этого не забуду.

Ли Вэй пожал плечами, продолжая грести.

— Ты наш хозяин, — просто сказал он. — Мы твои люди. Своих не бросаем.

Михаил, смутившись, поправил очки и тихо добавил:

— Я… я просто сделал, что должен был. Инженерное дело учит просчитывать варианты. Я и просчитал.

Я посмотрел на них обоих: молодого интеллигента, который не побоялся лезть в самое пекло, и старого, видавшего виды китайца, который молча, но верно делал своё дело. Кажется, Форт Громов приобретает верных людей.

* * *

— Постойте. Куда плывём? — вдруг спросил я, глядя на тёмную воду, разрезаемую носом лодки.

Ли Вэй, не прекращая грести, мотнул головой вперёд:

— Известно куда. В Форт.

— Нет.

Слово повисло в ночном воздухе, резкое и неожиданное. Михаил удивлённо поднял голову, Ли Вэй замер с веслом на весу.

— Что значит — нет? — осторожно спросил Михаил. — Александр Андреевич, вы только что из тюрьмы! За вами теперь, наверное, вся полиция города ищет! В форте — единственное безопасное место.

Я покачал головой.

— Дело ещё не завершено. Я не нашёл заказчика.

— Какого заказчика? — не понял Михаил.

— Того самого, иркутского. Ради которого я вообще в городе остался. Если я сейчас уеду, всё пойдёт прахом. Огнев получит своё — он меня вышвырнул, сделка сорвана, Морозов от меня отвернётся. Нет. Сначала нужно довести дело до конца. Без этой сделки мы никто.

Ли Вэй понимающе кивнул, развернул лодку и направил её к тёмному берегу, где угадывались очертания окраинных складов и пустырей.

— Там причалим, — сказал он. — Ждать утро.

Мы пристали к илистому берегу, спрятав лодку в высоких зарослях тальника. Ночь провели впроголодь, кутаясь в то, что было, и слушая, как где-то вдалеке ещё гудит город, переваривая пожар и переполох. Спал я урывками, в голове крутились планы один другого отчаяннее.

На рассвете, когда первые лучи солнца тронули верхушки деревьев, я оставил Ли Вэя и Михаила в укрытии и один, сменив прожжённый дымом сюртук на простую рабочую одежду, которую раздобыл Ли Вэй, отправился в город. К Морозову.

Пора было с ним поговорить по душам.

Дом Морозова — двухэтажный, каменный, с ампирными львами у подъезда — встретил меня тишиной. Улица была пуста, лишь дворник лениво мёл тротуар. Я постучал. Долго никто не открывал, потом показался заспанный лакей.

— Барин не принимают. Спят ещё.

— Разбуди, — отрезал я, протискиваясь в дверь. — Скажи, Громов пришёл. По очень важному делу.

Через пять минут меня провели в кабинет. Морозов, в халате поверх ночной рубашки, с взлохмаченной седой бородой, сидел в кресле и смотрел на меня так, будто привидение увидел.

— Громов⁈ — выдохнул он. — Ты… Ты живой⁈

— Как видите, Павел Игнатьевич.

— Да я… я слышал уже! Вчера вечером! Говорят, тебя жандармы взяли! А потом — пожар в тюрьме! Я уж думал…

Он не договорил, но я понял. Думал, что я сгорел.

Я подошёл к столу, опёрся руками о столешницу, глядя ему прямо в глаза. Голос мой был тихим, но стальным.

— Павел Игнатьевич, я пришёл к вам не затем, чтобы выслушивать соболезнования. Я пришёл затем, чтобы понять: вы были в курсе? Вы подписывали то письмо, что заманило меня в ловушку?

Морозов отшатнулся, будто я ударил его. Его лицо, обычно румяное и самодовольное, пошло красными пятнами.

— Какое письмо⁈ Я ничего не подписывал! Я тебя вообще вчера ждал — ты не пришёл! Я посылал человека в гостиницу — мне сказали, ты ушёл и не вернулся! Громов, ты что, думаешь, я с этим… с Огневым заодно⁈

Я молчал, давая ему возможность выговориться. Он вскочил, заметался по кабинету.

— Да я этого… я этого пса ненавижу! Он мне ещё при прошлой встрече на балу пытался палки в колёса ставить! Он всем тут мешает! И ты думаешь, я стал бы с ним связываться, чтобы такого партнёра, как ты, терять⁈ Да ты… ты же мне кость поставляешь! Ты — мой шанс выйти на иркутский рынок!

Он остановился, тяжело дыша, и уставился на меня.

— Громов, клянусь тебе. Я ничего не знал. Меня тоже подставили.

Я смотрел на него. В его глазах, в его жестах, в его сбивчивой, но искренней речи не было фальши. Он был напуган не меньше моего. Потерять меня сейчас означало для него потерять всё, что мы только начали строить.

Я выдохнул и опустился в кресло напротив него.

— Ладно. Верю.

Морозов шумно выдохнул, промокнул лоб платком и рухнул обратно в своё кресло.

— Фу-у-у… Ну и напугал ты меня, Громов. Ладно. — Он хлопнул ладонью по столу. — Значит, так. Огнев хочет нас рассорить. Это понятно и так, без всяких мозговых фортелей. Хочет, чтобы я от тебя отвернулся, а ты меня считал предателем. Не выйдет.

Он посмотрел на часы, потом в окно, на поднимающееся солнце.

— Сегодня же. Сегодня же организую встречу с иркутским покупателем. Прямо сейчас пошлю человека. К вечеру всё устроим. Ты как, в состоянии?

— В полном, — ответил я, хотя тело гудело от усталости, а каждый нерв был натянут до предела.

— Отлично. Значит, так. До вечера ты исчезаешь. Не светишься нигде. Я тебя не видел, ты не приходил. Жди на пристани, у купеческой, в час дня. Там будет мой человек, проводит. Всё сделаем тихо, без лишних глаз.

Я кивнул, поднялся и направился к двери. У порога обернулся.

— Павел Игнатьевич, если это опять ловушка…

— Громов! — перебил он, вскинув руку. — Если это ловушка, я сам сгорю в этой тюрьме вместе с тобой. Иди. И будь осторожен.

Я вышел. Утро только начиналось, город просыпался, не зная, что ночью здесь едва не случилась трагедия. А впереди был ещё один день — день, который мог решить всё.

* * *

Тихий переулок в купеческой части города. Дом, куда привёл меня человек Морозова, снаружи выглядел невзрачно — облупившаяся штукатурка, ставни закрыты. Но внутри оказалось неожиданно уютно: чисто, свечи горят, на столе — закуски, графин с хрусталём.

— Подождите здесь, — шепнул провожатый и исчез.

Я остался один. Нервы были на пределе. После всего, что случилось, я не доверял никому, даже Морозову. Рука лежала на кармане, где покоился небольшой, но острый нож, подаренный Ли Вэем.

Дверь скрипнула.

Я обернулся и замер.

В комнату вошла девушка. На вид лет двадцати двух — двадцати трёх, не больше. Высокая, стройная, с удивительно тонкой талией, которую подчёркивало дорогое платье из тёмно-синего шёлка. Волосы цвета воронова крыла были уложены в сложную, но изящную причёску, открывающую длинную, лебединую шею.

Но главное — глаза. Большие, серо-зелёные, с длинными ресницами, они смотрели на меня с живым, острым интересом, в котором не было ни капли кокетства. Была в ней какая-то внутренняя сила, которую не могли скрыть ни изысканные кружева, ни тонкие пальцы с единственным, но очень дорогим перстнем.

— Александр Андреевич Громов, — произнесла она, и её голос — низкий, чуть хрипловатый, но невероятно приятный — заставил меня внутренне собраться. — А я уж думала, Павел Игнатьевич шутит, когда говорил, что познакомит меня с легендарным человеком. Присаживайтесь.

— С легендарным? — я усмехнулся, проходя к столу, но не садясь, пока не сядет она. — Скорее, с подозрительным. После вчерашнего меня, наверное, половина города в беглые каторжники записала.

Она легко, без жеманства, рассмеялась. Смех был открытым, чуть ироничным.

— О, я наслышана о ваших… приключениях. Пожар в тюрьме, побег, таинственное исчезновение. Прямо роман Купера. — Она жестом пригласила меня сесть и опустилась напротив. — Но меня, признаться, интересует не ваша биография. Меня интересует золото.

Я сел. Напротив меня, в мягком свете свечей, сидела девушка, чья красота была бы уместна на балу в столице, а обсуждала она контрабандное золото в конспиративной квартире.

— Позвольте представиться, — сказала она, чуть склонив голову. — Елизавета Петровна Строганова.

— Строгановы — одна из богатейших фамилий империи. Промышленники, меценаты, заводчики, — учтиво пояснил Морозов.

— Павел Игнатьевич, ну скажете тоже! — отмахнулась девушка.

— Не вру! Только правду! Только правду! — улыбнулся тот.

— Мой отец, Пётр Кириллович, владеет заводами на Урале. Чугун, сталь, медь. Но не только. У нас есть и ювелирное производство, и мастерские. И, как вы понимаете, для ювелирного дела нужно золото. Много золота.

— Но почему через посредников? Почему не через казну?

— Потому что казна, — она чуть подалась вперёд, и я заметил, как в её глазах блеснул холодный, деловой расчёт, — дерёт три шкуры. Потому что чиновники берут взятки. Потому что мой отец устал от унижений и волокиты. — Она откинулась на спинку стула. — Мы хотим иметь прямой канал. Надёжный, тихий и регулярный. Павел Игнатьевич сказал, что у вас есть такая возможность.

Я смотрел на неё и понимал, что передо мной не просто красивая кукла, а настоящий партнёр. Умная, расчётливая, привыкшая принимать решения. Таких в этом мире не так много.

— Ваша правда, Елизавета Петровна, — ответил я, наливая себе воды из графина. — Возможность есть. Но есть и риски. Сами понимаете, золото, которое я добываю, не совсем… официальное. Вернее, участок у меня есть, но… много желающих его отнять. Вчерашнее — лишь цветочки.

— Я знаю, — кивнула она, и в её голосе прозвучала сталь. — Этот хам Огнев. Я о нём наслышана. Мелкая сошка, которая мнит себя царьком. Если он вам мешает… — она чуть прищурилась, — я могу помочь. У моего отца есть связи в Петербурге. Таких, как Огнев, убирают одним письмом.

Я невольно улыбнулся. Вот это предложение. Не просто купить золото, а стать союзником против общего врага.

— Я подумаю над вашим предложением, Елизавета Петровна, — сказал я. — А пока давайте обсудим главное. Объёмы, цены, сроки.

Следующий час мы говорили о деле. Она оказалась не только красивой, но и чертовски компетентной. Торговалась жёстко, но справедливо, знала рыночные цены, разбиралась в качестве металла, задавала точные, профессиональные вопросы. Я, в свою очередь, рассказал о форте, о шлюзах, о примерных объёмах добычи. К концу разговора мы ударили по рукам.

— Полпуда в месяц, — подвела итог Елизавета Петровна, делая пометку в маленькой записной книжке. — Доставка до Иркутска за ваш счёт, но охрану по тракту обеспечим мы. Плачу наличными при получении. Цена — на десять процентов выше казённой. Идёт?

— Идёт, — кивнул я, чувствуя, как внутри разливается тепло. Не только от сделки, но и от её взгляда, который задерживался на мне чуть дольше, чем требовали деловые приличия.

Она посмотрела на меня уже не как на делового партнёра, а как на человека.

— Александр Андреевич, — спросила она вдруг, и в её голосе исчезла деловая сталь, появилась мягкая, женская нотка. — Вы всегда так рискуете? Тюрьмы, пожары, побеги… Это ваш образ жизни?

Я усмехнулся, отводя взгляд.

— Не всегда. Иногда приходится.

— А что вас держит здесь? В этой глуши? — она подалась вперёд, и аромат её духов — тонкий, с нотками жасмина и чего-то ещё, неуловимого — коснулся меня. — Неужели только золото?

Я посмотрел ей прямо в глаза. В них, помимо любопытства, читалось что-то ещё. Что-то, отчего сердце забилось чуть быстрее, чем следовало бы при деловом разговоре.

— Не только, — ответил я тихо. — Там, на прииске, у меня… люди. Мои люди. Которые поверили в меня. И которых я не могу бросить.

Она задержала взгляд на мне ещё на секунду, потом улыбнулась — мягко, чуть загадочно — и поднялась.

— Тогда нам, наверное, по пути, Александр Андреевич. У меня тоже есть люди, которых я не могу бросить. И я тоже иногда рискую.

Она протянула руку. Я взял её, чувствуя тонкие, но сильные пальцы, тепло её кожи. Рукопожатие было твёрдым, но в том, как она чуть задержала мою ладонь, было что-то большее, чем просто деловой жест.

— До встречи, Елизавета Петровна.

— До скорой встречи, Александр Андреевич. Берегите себя. Огнев просто так не отступится.

Я вышел на улицу, и утренний воздух показался мне пьянящим, как вино. В голове крутились цифры, планы и… её глаза. Серо-зелёные, с искоркой. Дело было сделано. И, кажется, не только дело.