Глава XIV

Прошло несколько недель с тех пор, как мы вернулись в Форт. Время в тайге текло иначе, чем в городе, размеренно и неспешно, подчиняясь лишь смене света и тьмы да ритму работ.

Я сидел на бревне у самого обрыва, глядя, как Амур несёт свои тяжёлые воды куда-то к океану. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая реку в расплавленное золото. Красиво! Внизу, на промывочной площадке, кипела работа.

И глядя на это, я испытывал глубокое, спокойное удовлетворение.

Форт Громов жил. Не просто существовал, а рос, дышал, становился сильнее с каждым днём. Мог ли я подумать еще месяц назад, что стану золотодобытчиком в глубоком прошлом? Конечно же нет. А теперь… Впрочем, жалел ли я о том, что со мной произошло? Однозначно нет. То, что происходило сейчас со мной — даже заключение в тюрьму и все эти залихватские приключения, — меня только радовало. Теперь я жил. По настоящему.

На берегу, там, где раньше стоял один шлюз, теперь работало три — два наших старых, доведённых до ума, и один новый, собранный под чутким руководством Михаила. Инженерный гений парня проявился сразу: Михаил не просто скопировал конструкцию, а улучшил её. Угол наклона теперь регулировался, рифли были расположены с математической точностью, а система подачи воды, над которой мы бились неделю, стала идеальной. Регулятор, что я придумал, Михаил дополнил простым, но гениальным приспособлением — откидной решёткой, отсеивающей крупные камни до того, как они попадали в шлюз. Производительность выросла вдвое.

Рядом, под навесом из плотной парусины, которую я закупил на базаре, Ли Вэй и его мастера оборудовали настоящую мастерскую. Там, среди стружки и полировочной пасты, рождались на свет удивительные вещи: изящные шкатулки, гребни, фигурки зверей и птиц. Кость мамонта в их руках превращалась в настоящее искусство. Готовая партия — три десятка отборных вещиц — уже ждала отправки Морозову. А это означало новые деньги, новые связи, новые возможности.

Чуть поодаль Степан с мужиками заканчивал кузницу. Не просто навес с горном, а настоящую, рубленую из брёвен избу с каменным полом и широкой трубой. Меха, купленные у умельца на базаре, уже висели на стене, наковальня, доставшаяся от старого инженера (спасибо Михаилу за подсказку, где искать), была установлена на мощный пень. Скоро здесь задышит огнём настоящая кузня, и мы перестанем зависеть от города в починке инструмента.

Ваня с эвенками освоил новую охотничью тропу вверх по реке. Мясо теперь было постоянно, и солонина, заготовленная впрок в новых бочках, пахла чесноком и можжевельником.

Даже огород разбили. Небольшой, правда, но на весну посадим картошку, репу, лук. Это Кондратий подсуетился.

А вокруг всего этого хозяйства, по периметру, днём и ночью несли службу люди Ли Вэя. Они не мозолили глаза, не мешали работать, но я знал — любая опасность, любой чужак, приблизившийся к форту, будет замечен раньше, чем успеет сделать шаг. Частокол, который мы рубили в страхе перед тигром, теперь был усилен и расширен, а на углах, по совету всё того же Михаила, поставили две небольшие вышки. Идея парня — смотровые посты. И отличный обзор, и стрелкам удобно.

Я перевёл взгляд на сам Форт. Наши землянки, некогда убогие и тесные, разрослись в настоящий жилой комплекс. Две просторные избы, рубленые, с печами-каменками, с широкими нарами и даже с небольшими окошками, затянутыми бычьим пузырём. Рядом — баня. Настоящая, чёрная, которую Степан с мужиками сложили за три дня. После работы вся артель парилась до упаду, вылетая на берег красными, распаренными и счастливыми.

Я не ожидал что получится так быстро все сделать. Но привезённые хорошие новости и зарплаты — очень хорошие, надо сказать зарплаты, — сделали свое дело. Держа в руках деньги, которые парни не заработали бы и за всю жизнь, мотивировали их лучше всяких слов.

Михаил, кстати, освоился на удивление быстро. Первые дни он ходил по Форту, как зачарованный, трогая брёвна, щупая песок в промывочных лотках, залезая под каждый шлюз с линейкой и карандашом. Мужики сперва косились на «учёного», но когда он за пару часов перебрал и починил заевший подъёмный механизм у тяжёлых тачек, а потом начертил на бересте схему нового, более удобного корыта для промывки, отношение изменилось кардинально. Теперь его звали не иначе как «Михайло-умник».

Я смотрел на всё это творение — от слаженной работы шлюзов до дымка над баней, от строгих фигурок Ли Вэя до довольных лиц мужиков за ужином, — и внутри разрасталось тёплое, тяжелое чувство. Гордость. Нет, не так. Чувство созидания. Я, человек из другого времени, попавший в этот дикий, жестокий край, смог. Я не просто выжил. Я построил нечто большее. Я создал дом. Для себя. Для них всех.

И это чувство было дороже любого золота.

Мысли о золоте вернули меня к делам насущным. Сделка с Елизаветой Петровной Строгановой была главным успехом этой поездки. Полпуда в месяц — это серьёзный объём. Это не просто стабильный доход, это выход на новый уровень. Строгановы — это имя, это связи, это защита от таких шакалов, как Огнев. Если всё пойдёт гладко, через полгода мы станем не просто вольными старателями, а уважаемыми поставщиками одного из богатейших домов империи.

Я откинулся на бревне, глядя в темнеющее небо, где уже зажигались первые звёзды. И тут же, словно из темноты, перед внутренним взором возникло лицо. Её лицо.

Серо-зелёные глаза. Тонкая, чуть насмешливая улыбка. Голос — низкий, с хрипотцой.

Елизавета Петровна.

Чёрт возьми. Я — взрослый мужик, прошедший огонь, воду и медные трубы, а тут как мальчишка, не могу выкинуть из головы образ девушки, с которой говорил всего пару часов.

Но она засела. Крепко. Не только своей красотой — красивых женщин я видел много. Дело было в другом. В том, как она смотрела. Не как кукла, не как светская пустышка, а как человек, который видит тебя насквозь и при этом… принимает. В её глазах не было ни страха перед моим «тёмным прошлым», ни презрения к «выскочке». Был интерес. Настоящий, живой интерес.

И ещё этот её смех. Искренний, чуть ироничный, без жеманства. И то, как она, подавая руку на прощание, чуть задержала мою ладонь в своей. Случайно? Наверняка случайно. Но…

— Эх, Громов, — пробормотал я себе под нос, — влюбился ты, что ли, как последний гимназист?

Глупость, конечно. Она — дочка Строгановых. Я — мелкий золотодобытчик с туманным будущим и фортом, полным беглых каторжан. Разные миры.

Но чёрт возьми, как же хотелось, чтобы эти миры пересеклись ещё раз.

Из раздумий меня вырвал приближающийся скрип шагов. К бревну подошёл Михаил, в одной руке — кружка с дымящимся травяным чаем, в другой — какие-то листы бумаги, густо исписанные цифрами и схемами.

— Александр Андреевич, — сказал он, присаживаясь рядом. — Можно? Я тут кое-что рассчитал. По новому шлюзу. Если мы сделаем вот здесь небольшой отстойник… — он ткнул пальцем в один из чертежей, — то можно будет отделять более мелкое золото, которое сейчас уходит с водой. Я прикинул, это даст прирост ещё процентов на пять. И материалов нужно немного, только доски и…

Я слушал его, и на душе становилось ещё теплее. Форт рос. Дело шло. И где-то там, в далёком городе, жила девушка с серо-зелёными глазами, которая, возможно, тоже иногда вспоминала странного купца, сбежавшего из тюрьмы и торгующего золотом.

— Александр Андреевич, заскучали? — к нам подошел Грива. — Мишка кого хочешь своими цифрами в сон вгонит!

— Да где тут заскучаешь? Некогда.

— Скучать и в самом деле некогда. А вот омыть душу всегда найдётся время. Скоро готово будет!

— Что готово? — не понял я.

— Как что — баня!

Степан, вернувшись с промывки, сиял шире, чем медный таз: за день намыли без малого полфунта — по нашим объемам результат богатырский. Мужики довольно гудели, хлопали друг друга по спинам, а Ваня, как всегда, почесал в затылке и изрёк: «Духи сегодня добрые. Надо их уважить — веничком попарить». Поэтому и решили стопить.

— Баня у нас, мужики, особая, — объявил Степан, разминая плечи. — По-чёрному. Батя мой такую же в деревне ставил. Дым, конечно, глаза ест, зато жар — до костей пробирает.

Баня и впрямь была рублена по-старинке: низкая, приземистая, с маленьким оконцем под потолком. Печь-каменку сложили из камня, трубы не полагалось — дым вытягивало через дверь.

Пока баня топилась, мы сидели на брёвнах у входа, слушая, как потрескивают дрова и гудит пламя внутри. Ваня, как всегда, нашёл повод для рассказа:

— У наших эвенков тоже баня есть. Чум отдельный. Только мы не вениками паримся, а дымом. Развесишь шкуры на жердях, накидаешь в костёр багульнику с можжевельником — и сидишь, куришься. Хворь выгоняет. И духи лесные такой дым любят. — Он хитро прищурился. — А ещё, если женщина родить не может, её в дымный чум сажают. Потом, глядишь, через год — ребёнок бегает. Здоровее всех!

— Это вы с багульником-то? — хмыкнул Степан. — А у нас, помню, в деревне случай был. Лет двадцать назад, ещё при батюшке. Баня по-чёрному, как наша. Истопили жарко — сил нет. Дед Аким, царствие небесное, полез париться первым. Сидит на полке, хлещет себя веником, аж пар клубами. Вдруг слышим — орёт! Думали, ошпарился. Выбегает дед голый, в одной мочалке, и кричит: «Там чёрт!» Мужики с топорами — в баню. А там… — Степан сделал паузу, хитро поглядывая на слушателей, — а там, на самом верху, веник, который дед кинул, застрял в дымоволоке и тлеет. И тень от него по стене скачет, как чёрт рогатый. Дед с испугу и решил, что нечистая сила в баню пожаловала. Потом неделю его бабка отпаивала — всё крестился да ладаном отпыхивался.

Мужики грохнули смехом.

Наконец Грива махнул рукой: «Готово!». Мы ввалились внутрь, и жар ударил в лицо, обжигая кожу. Стены, потолок, лавки — всё было чёрным от копоти, но чисто вымытым. Дым, что клубился во время топки, уже вытянуло, остался лишь смолистый, горьковатый запах, щипавший глаза. Раскалённая докрасна каменка шипела, и воздух был сухим и жгучим.

— Воды на камни не лейте пока, — предупредил Степан. — Сперва пропотейте как следует.

Мы уселись на лавки — кто на нижнюю, кто повыше, где жар был злее. Веники, берёзовые с дубом, распаренные в кадке с хвоей, уже ждали. Минут через десять, когда тело обмякло, а пот потек ручьями, Степан плеснул ковш воды на каменку. Пар взорвался облаком, ударил под потолок и осел на спины обжигающей росой.

— А ну, держись! — заорал он, и началось священнодействие.

Веники засвистели в воздухе, хлопая по спинам, плечам, ногам. Мужики кряхтели, охально матерились от удовольствия, и всё это под аккомпанемент шипения воды на камнях и уханья пара.

— В Сибири-то, — выдавил Степан между взмахами, — бывает, в баню с мороза прямо из проруби забегают. А потом опять в прорубь. И ничего — живут!

— А у нас, — подхватил Ваня, морщась от жара, — на Нижней Тунгуске случай был: мужик из бани выскочил, в сугроб упал, а медведь мимо шёл. Видит — красная задница торчит только из снега. Испугался, косолапый, да и убежал. А мужик думал — леший его спас. Заикался еще неделю, только самогонкой и смогли отпоить.

Мы вылетели из бани, красные, как раки, и, не сговариваясь, рванули к Амуру. Ночь была тёплая, тёмная, звёзды отражались в воде. Разбежавшись, плюхнулись в чёрную, студёную гладь. Вода обожгла холодом, перехватила дыхание, но через секунду тело охватило такое блаженство, что хотелось кричать от восторга.

Выбравшись на берег, мы сидели на песке, глядя на звёзды. Пар от горячих тел поднимался в ночное небо. Степан закурил, довольно жмурясь.

— Вот так и жили деды, — проговорил он, пуская дым в вышину. — Баня, Амур, и никакой хвори не надо. Золото — оно хорошо, а без такого вечера и золото не в радость.

Я молча кивнул, глядя на тёмную реку. Тигровая шкура, в которую я кутался, пахла дымом и лесом. Где-то вдали, за водой, мерцали редкие огоньки — город жил своей, чужой жизнью. А здесь, в Форте Громов, была наша жизнь. И она была хороша.

* * *

Еще одна неделя пролетела как один день. День, наполненный неутихающим грохотом шлюзов и лязгом инструментов. Форт работал, как часы: три шлюза, кузница, мастерская Ли Вэя, огород, баня по вечерам. Жизнь налаживалась.

Но в последние дни я начал замечать то, что поначалу списывал на усталость.

Грива. Странный парень, молчаливый, с вечно настороженным взглядом. Он всегда был немного нелюдимым, но теперь его поведение стало откровенно тревожным. Несколько раз я замечал, как он уходит к реке, туда, где течение особенно быстрое, и стоит там неподвижно, иногда по полчаса. Просто стоит и смотрит на воду. Или не на воду — сквозь неё. На вопросы: «Чего встал?», «Грива, ты как?», «Помощь нужна?» — отмалчивался или бурчал что-то невнятное и уходил.

Я списал это на странности. В тайге у каждого свои тараканы. Но когда Федот, мужик здоровый и неунывающий, вдруг начал жаловаться на головную боль, я насторожился.

— Башка раскалывается, — говорил он, морщась, зачерпывая воду из ручья и прикладывая ко лбу мокрую тряпку. — С самого утра мутит.

— Переработал, — отмахнулся я. — Отдохни сегодня.

Он отдохнул. На следующий день вышел, но к обеду снова сник.

Потом заболел Артамон, молодой парень, которого взяли на подхват. Его вырвало прямо у шлюза, на глазах у всех. Мужики зашумели, но Степан рявкнул: «Чего встали? Мало работы?», и всё утихло.

Ещё через день Гришка, тот самый, что когда-то дрался с Завьялко, едва не упал в воду — ноги подкосились. Его увели в избу, отпаивали мятой и иван-чаем.

Я начал всерьёз тревожиться. Головные боли, тошнота, слабость. Слишком много совпадений. Но главный удар случился на пятый день.

Степан.

Он вышел утром, как всегда, хмурый, с кружкой чая в руке. Покрикивал на мужиков, проверял шлюзы. А к полудню его лицо посерело. Он остановился, опершись на лопату, и вдруг начал оседать.

Я подбежал, успел подхватить. Степан дышал тяжело, с хрипом, его лоб был холодным и липким, глаза закатывались.

— Воды… — прохрипел он, и его вырвало желчью прямо мне под ноги.

Мы отнесли его в избу. Михаил, бледный, как мел, щупал пульс, заглядывал в зрачки.

— Не знаю, Александр Андреевич, — признался он, и в его голосе звучала паника. — Это не простуда. Не лихорадка. Похоже на… — он замолчал, не решаясь продолжить.

— На что? — жёстко спросил я.

— На отравление. Тяжёлое. Но чем? Мы едим все одно и то же. Пьём из одного ручья. Почему болеют не все? Почему Степан? Он же крепче всех.

Я не знал ответа. Но сердце сжалось в нехорошем предчувствии.

К вечеру в лагере повисла тишина. Не рабочая, усталая, а гнетущая, тревожная. Мужики собирались кучками, шептались, поглядывая на избу, где лежал Степан, и на реку, которая несла свои воды куда-то в темноту.

Я сидел у костра, когда ко мне подошёл Ваня. Его лицо в отсветах пламени казалось высеченным из старого дерева — морщинистым, непроницаемым, но глаза выдавали тревогу.

— Хозяин, — сказал он тихо, садясь рядом и подбрасывая ветку в огонь. — Люди говорят… про болезнь.

— Люди всегда что-то говорят, Ваня. Ты сам что думаешь?

Он помолчал, глядя на пляшущие языки пламени.

— Я думаю, это мунгны. Злой дух камня.

— Опять духи? — я устало потёр лицо. — Ваня, люди травятся чем-то. Нам нужно найти причину, а не…

— Ты послушай, — перебил он меня, и в его голосе появились настойчивые, почти шаманские нотки. — Мои предки знали это место. Давно, ещё до того, как сюда пришли русские. Тут, в этих скалах, — он кивнул в сторону утёсов, уходящих в темноту, — есть жила. Чёрная, с жёлтым налётом. Её трогать нельзя.

— Почему?

— Потому что вода, что течёт через неё, становится мёртвой. Пьёшь её — и дух камня входит в тебя. Сначала голова болит. Потом тошнит. Потом силы уходят. А потом… — он провёл пальцем по горлу. — Люди уходят. Насовсем.

Я посмотрел на него, и холодок пробежал по спине. Звучало дико. Но все же… что-то было в этом всем. Какое-то зерно истины.

— А ты знаешь, где эта жила? — спросил я.

— Знаю. Старики показывали. Далеко, вверх по ручью, что течёт в Амур с восточной стороны. Там вода пахнет… странно. Железом. И сладко.

— Сладко? — переспросил я, и в голове что-то щёлкнуло.

Я вскочил, едва не опрокинув кружку.

— Михаил! — заорал я в сторону избы. — Живо сюда!

Парень выбежал, на ходу поправляя очки, сжимая в руках заветный ящик с пробирками и кислотами.

— Что случилось?

— Проба воды, — скомандовал я. — Нам нужно сделать пробы воды из ручья, из которого мы пьём. И из того, что выше по течению. Сможешь?

— Ну… — протянул он. — Смотря на какие вещества.

— Бери пару баклажек, там разберемся.

Мы отправились на рассвете. Я, Ваня и Михаил. Втроём, налегке, с рюкзаками за плечами и ружьём на всякий случай. Водяной путь был слишком долгим, поэтому пошли берегом, пробираясь сквозь густые заросли ивняка и ольховника.

Ваня шёл впереди, как всегда бесшумно и уверенно. За ним двигался Михаил, то и дело поправляя очки, цепляясь за ветки и тихо чертыхаясь. Я замыкал шествие, стараясь запоминать дорогу.

— Далеко ещё? — спросил Михаил, когда мы перебирались через очередной поваленный бурей кедр.

— Скоро, — бросил Ваня, не оборачиваясь. — Ручей впереди. Слышишь?

Я прислушался. Сквозь шелест листвы и треск сучьев действительно пробивался тонкий, едва уловимый звон воды.

— Он выше, в скалах начинается, — кивнул эвенк. — Из него и пьём. Там и будем смотреть.

Мы двинулись дальше. Лес постепенно редел, уступая место каменистым россыпям и низкорослому кустарнику. Ручей, который внизу, у лагеря, был полноводным потоком, здесь, в верховьях, оказался тонкой, но быстрой струёй, пробивавшей себе путь между валунами.

— Смотрите, — вдруг сказал Ваня, останавливаясь и показывая рукой.

Мы вышли на небольшую поляну, окружённую скальными выходами. Ручей брал начало прямо из-под камня, вытекая из узкой, почти незаметной расселины. Вода здесь была чистой, прозрачной, но вокруг, на поверхности камней, лежал белёсый налёт.

— Не то, — сказал я, осматриваясь. — Нам нужно выше. Туда, откуда идёт эта отрава.

Ваня кивнул и повёл нас в обход, карабкаясь по осыпи. Михаил пыхтел, хватаясь за выступы, его очки то и дело сползали на кончик носа.

— Александр Андреевич, — выдохнул он, когда мы, наконец, выбрались на небольшой уступ. — Я, кажется, вижу.

Я поднялся следом и замер.

Перед нами, на склоне, поросшем редкой, чахлой травой, зиял выход породы. Не огромный карьер, не шахта — просто естественное обнажение, где камень выходил на поверхность, разбитый трещинами на неровные плиты. Вода, сочившаяся из-под земли, стекала по этим плитам, собираясь в небольшой ручеёк, который уходил вниз, к основному руслу.

Но сам камень…

Я подошёл ближе, опустился на корточки. Порода имела странный, необычный цвет. Основной тон был синеватым, тусклым, с металлическим отливом. А по нему, как прожилки, тянулись яркие зелёные полосы — цвета ржавой меди, но более насыщенные, ядовитые. Кое-где на поверхности виднелись жёлтые, почти оранжевые вкрапления. Камень словно болел, источая эту нездоровую, яркую красоту.

Я провёл пальцем по зелёной прожилке. На коже остался едва заметный, бледно-зелёный след.

— Что скажешь? — спросил я, глядя на инженера.

Михаил выпрямился, его лицо было бледным, но глаза горели азартом.

— Это медно-мышьяковая руда, — сказал он твёрдо. — Я видел похожую в коллекции отца. Образцы с Урала. Мышьяк в таких рудах часто сопутствует меди. Дожди и грунтовые воды вымывают соединения — арсениты и арсенаты. Они растворяются в воде. А потом… — он кивнул вниз, туда, где наш ручей нёс свои воды к лагерю.

— Вот оно что, — протянул я.

— И красиво, и смертельно, — хмыкнул Ваня, с опаской поглядывая на камень. — Духи не зря это место берегли.

— Не духи, — поправил его Михаил. — Природа.

— Одно другому не мешает, — пожал плечами эвенк.

Я тихо выругался — у нас назревала новая проблема, которую необходимо было как можно скорее решать.