Глава IX

Мы молча стояли над четкими отпечатками сапог.

— Двое, — Кондратий провел пальцем по краю более четкого следа. — Один крупнее, тяжелее. Второй — полегче. Стояли тут… — он окинул взглядом поляну, — за деревьями. Долго. Смотрели.

— Наблюдали? — спросил я у самого себя.

И тут, словно удар грома среди ясного неба, в памяти всплыло то, что я все это время списывал на усталость и ночные кошмары. Первая ночь в лагере. Призрачные пары глаз в темноте, которые растворились, стоило мне встрепенуться. Я был уверен, что это галлюцинация, порождение стресса и незнакомого мира. Но…

— Черт… — вырвалось у меня. — Они были здесь с самого начала. Еще до тигра. Я… я видел их. В первую же неделю. Подумал, что померещилось.

Кондратий медленно повернул ко мне свое каменное лицо. В его глазах не было удивления.

— Не спят, пока мы золото моем, — хрипло проговорил он. — Наблюдают, пока мы заняты.

А может это люди Огнева? Следят, докладывают хозяину. Или кто-то иной? Староверы-отшельники? Беглые? А может и вовсе те, кто был здесь до нас? Кто считает эту землю своей?

— Что будем делать? — спросил меня горбун.

Перед нами встал выбор, от которого зависела судьба всего предприятия.

Вернуться за подмогой? Это означало потерять несколько часов. За это время незнакомцы могли уйти так далеко, что мы уже никогда их не найдем. Они снова растворятся в тайге, оставаясь невидимой угрозой у нас за спиной. Мы будем жить в вечном страхе, ожидая удара из темноты.

Преследовать их вдвоем? Это безумный риск. Мы оба были измотаны охотой на тигра. Мы не знали, кто эти люди, сколько их на самом деле и как они вооружены. Войти в их логово, куда они нас, возможно, и заманивали, было чистым самоубийством.

Я смотрел на следы, уводящие в зеленый, безмолвный мрак чащи.

— Они не уйдут с этой земли, — тихо проговорил я, приходя к главному выводу. — Если бы хотели уйти или напасть — сделали бы это уже давно. Скорее всего ждут реакции. Проверяют нас.

Я посмотрел на Кондратия. Тот согласно кивнул.

— Но мы не можем ждать. И мы не можем идти за ними. Слишком опасно.

Горбун вновь кивнул, соглашаясь.

— Значит, нам нужно заставить их выйти к нам, — заключил я, и в голове начал складываться отчаянный, но единственно верный план. — На наших условиях. Мы вернемся в лагерь. А потом… потом мы сделаем то, чего они от нас никак не ожидают.

— И что? — хрипло спросил Кондратий.

— Мы не будем прятаться. Мы выйдем к ним навстречу. Но не с оружием. С предложением.

Кондратий удивленно поднял бровь.

— Но…

— Вряд ли это враги. Если были бы таковыми, то давно бы уже убили. По крайней мере нас с тобой, пока мы тут следы их разглядывали. А раз не убили, значит враждовать не хотят. Поэтому мы устроим им встречу. Открыто. На нейтральной полосе. Мы покажем, что знаем о них, что не боимся их, но и не хотим войны. Мы предложим им… поговорить. Покажем, что мы с миром.

Это была колоссальная авантюра. Но что оставалось? Бесконечно ждать удара в спину? Вести партизанскую войну в тайге, забросив золото? Нет. Нужно было поднять ставку. Сделать ход, который они не смогут проигнорировать.

Мы развернулись и пошли прочь от следов, оставляя призраков в их лесу. Но теперь мы знали, что не одни. Следующая наша битва будет не за жизнь, а за будущее. И сражаться в ней придется не свинцом, а нервами и умом.

* * *

Возвращение в лагерь было похоже на триумфальное шествие. Сначала — недоверчивое молчание, вытаращенные глаза. Потом, когда до всех дошло, что кошмар, висевший над нами все эти дни, окончательно развеян, лагерь взорвался ликующими криками. Даже вечно хмурый Степан развеселился.

— Зверя пришибли! — закричал Гришка. — Теперь уж точно никто не помешает!

— Опасности нет.

Эти слова, произнесённые мной, стали для всех сигналом. Камень страха, давивший на шею, свалился. И на следующий же день работа закипела с удвоенной, нет, с утроенной силой. Застучали молотки — мы окончательно довели до ума второй шлюз и принялись за добычу.

Лопаты летали в руках старателей, словно сами по себе. Золото, которое мыли, теперь казалось не просто заработком, а заслуженной наградой за пережитую осаду. Смех, шутки, деловые переклички — лагерь ожил, и в этой суете и надежде было что-то прекрасное и хрупкое.

Однако в этой всеобщей эйфории двое — я и Кондратий — оставались островком молчаливой тревоги. Каждое утро на рассвете и каждый вечер перед закатом мы, не сговариваясь, брали ружья и уходили. Недалеко. Просто обойти периметр. Осмотреть опушки, проверить песчаные отмели у реки.

Первые два дня следов не было. Ничего. Чаща стояла стеной, безмолвная и, казалось, безразличная. Я начал понемногу сомневаться. Может, и правда, испугались? Увидели, как мы справились со зверем, и решили не связываться? Может, эти «глаза в ночи» и впрямь были просто игрой больного воображения? А может, и вовсе ушли прочь из этих мест, увидев что оно уже занято.

— Слишком тихо, — как-то утром хрипло проронил Кондратий, вглядываясь в узкую, заросшую папоротником лощину за нашим частоколом.

— Может, ушли, — предположил я, больше чтобы убедить себя.

Горбун лишь покачал головой, не отрывая взгляда от зелёной чащи.

— Ждут, когда потеряем бдительность, — озвучил мои мысли он.

На третий день мы нашли. На старой звериной тропе, ведущей к горам. Окурок. Самокрутка, аккуратно потушенная. Кондратий поднял ее, понюхал, размял в пальцах.

— Не наш табак, — заключил он. — Крепкий. Дорогой. И следы зубов… ровные. Не старательские. Все на месте. У нашего то брата редкость такое!

Значит не ушли. Сменили тактику. Открытого наблюдения больше не было. По всем следам было видно, что старались скрыть свое присутствие — и следы в грязи прикрыли травой, и держались на почтительном расстоянии.

Мы с Кондратием молча возвращались в лагерь, к гомону и стуку работы. Я смотрел на своих людей, с таким рвением орудующих лотками и лопатами, на их спокойные, уверенные лица. Они радовались жизни, веря, что самое страшное позади.

А я знал, что самое страшное, возможно, еще впереди.

* * *

Работа кипела. Солнце палило нещадно, но никто не жаловался. Свист промываемого песка, скрип тачек, мерный стук кайла — эти звуки сливались в приятную симфонию труда. Я как раз обсуждал со Степаном план укрепления одного из растяжек шлюза, когда с другого конца промывочной линии раздался резкий, срывающийся крик.

— Дай сюда, я ж его первый заметил!

— Отстань, Грива, руки прочь! Я его поднял!

Голоса были не просто возбуждёнными — в них звенела та самая, первобытная жадность, которую я так боялся разбудить. Все повернулись на шум. Я же сразу бросился туда, чувствуя, что затевается что-то нехорошее. Не сейчас. Только не сейчас.

Грива и Завьялко, два обычно спокойных работяги, стояли друг напротив друга, как два взъерошенных петуха. Лица багровые, кулаки сжаты. Между ними, на мокром от воды краю лотка, лежал самородок. Не крошечная чешуйка, а солидный, с косточку спелой сливы, комок почти чистого золота, тускло блестящий на солнце. Он стоил, вероятно, месячного, если не больше, заработка каждого из них.

— Я говорю, я лотком ворочал, а он — хвать! — выкрикнул Грива, его глаза горели обидой и злостью.

— Врёшь всё! Он в песке лежал, я его и поднял! — рявкнул Завьялко, делая выпад, чтобы схватить золотину.

— Да я тебя!

— А ну прочь! Как со старшим говоришь, зелень⁈

Они уже готовы были схватиться, как я вклинился между ними, оттолкнув обоих.

— Стоять! — мой голос прозвучал резко и властно, заставив их замереть. — Руки убрать. Что здесь происходит? Драться из-за каждого камешка собрались?

— Барин, он… — начал Завьялко.

— Он ворует! — перебил Грива.

Вокруг уже столпились остальные. Подошел и Степан, явно не довольный тем, что его люди затеяли такое.

— Это не я ворую, это ты воруешь!

— Да я тебя…

— Молчать! — отрезал я. — Грива, давай по порядку. Что случилось?

— Да вот, золото нашли, — немного растерявшись, просто ответил тот, кивнув на самородок.

— И? Решили его себе забрать?

— Просто… — начал Грива и осекся.

— Просто — что? — с нажимом спросил я, но тот промолчал.

Все стало понятно. Парни нашли самородок и жадно взыграла в крови. Захотели присвоить.

— Я промывал! Он выкатился! — с жаром выпалил Грива, пытаясь себя хоть как-то оправдать.

— Завьялко, — я повернулся к нему. — Ты что делал?

— Я породу подвозил, барин. Увидел, он в отвале блеснул, в песке. Поднял.

Я посмотрел на самородок, потом на них обоих. Правда, скорее всего, была где-то посередине. Самородок мог выпасть из лотка Гривы, когда он переворачивал его, и Завьялко, подвозивший тачку, заметил его первым. Установить, кто был «правее», было невозможно.

Но суть была не в этом. Суть была в другом.

Я медленно поднял самородок. Он был тяжелым, холодным.

— Так, — сказал я, и в наступившей тишине было слышно лишь журчание воды. — Слушайте все. Этот кусок золота принадлежит артели. Он добыт общим трудом. Ни тобой, Грива, ни тобой, Завьялко. Всеми нами. И не важно кто где был. Мы все делаем одно дело.

Я положил самородок в небольшую замшевую сумку, висевшую у меня на поясе — «общак», куда мы складывали всю дневную добычу перед вечерним пересчетом.

— Значит, он идёт в общий котёл, — объявил я. — И будет поделён в конце месяца, как и всё остальное. По установленной доле.

— Это нечестно! — вырвалось у Гривы.

— Нечестно? — перекрыл я их, и в голосе моём зазвенела сталь. — Это по справедливости. Потому что иначе завтра вы начнете друг друга резать из-за каждой блёстки. А послезавтра кто-нибудь решит, что его рука имеет право на всё золото в тачке соседа. Мы здесь — артель. Мы работаем вместе. И богатеем — тоже вместе. Кто с этим не согласен — вот дорога. Можете идти искать свои самородки в одиночку. Посмотрим, как долго вы проживёте в тайге с полной сумкой золота.

Я окинул взглядом всех собравшихся. Некоторые, особенно те, у кого в глазах читалась жадность, потупились. Степан мотнул головой в знак согласия.

— Всё понятно? — спросил я, глядя на Гриву и Завьялко.

Те, всё ещё хмурые, нехотя кивнули.

— Тогда работаем дальше. И чтоб я больше такого не видел.

Конфликт был потушен. Но осадок остался.

К вечеру Степан наказал обоих — выпорол как шкодливых учеников так, что сидеть они потом не могли еще неделю.

* * *

На следующий день, ближе к обеду, Эвенк Ваня подошел ко мне с необычно торжественным видом. В глазах — загадочный блеск.

— Ты чего задумал? — спросил я.

Эвенк лишь хитро улыбнулся.

— Пошли, — кивнул он мне.

— Куда?

— Там узнаешь.

Он отвел меня к кострищу, вокруг которого уже собрались остальные члены артели.

— Вот! — сказал Степан и протянул мне аккуратно свернутую и вычищенную шкура тигра. Рыже-черные полосы сливались в причудливый, грозный узор, а сама шкура была тяжелой и плотной, пахнущей дымом и дубильными кореньями. — Подарок!

— Бери, барин, — сказал эвенк. Его обычно хмурое лицо было серьезным, почти благоговейным. — Ты хозяина тайги победил. По нашему обычаю, сила его теперь твоя. Его зоркость, его ярость, его власть над лесом. Носить шкуру — значит говорить духам, что ты принял эту силу. Они будут знать и уважать.

— Ванька предложил, его идея, — сказал Степан. — Он же и выделкой занимался.

Я взял шкуру. Она была невероятно тяжелой.

— Спасибо, — только и смог вымолвить я, удивленный таким подарком.

Вечер у костра в тот день был особенным. Настроение у всех было приподнятое. Запах жареной рыбы и дичи смешивался с дымом. Я сидел, прислонившись к бревну, и накинул на плечи ту самую тигровую шкуру. Мех был грубым и колючим, но приятно согревал натруженную спину.

Рабочие, видя меня в этом одеянии, поглядывали с новым, невольным уважением.

Ради такого дела я даже дал послабление — позволил всем выпить по доброй чарке водки, для настроения.

Настроение и в самом деле у всех улучшилось, заговорили, обсуждая день и гремя ложками, поедая горячую сытную похлебку.

— Ваня, — обратился я к эвенку, сидевшему по другую сторону костра. — А расскажи-ка про этих духов. Кто они такие? Как с ними жить, чтобы не прогневать?

Ваня помолчал. Все разговоры сразу же стихли. Для моих городских работяг это был как будто вход в другой, неведомый и полный тайн мир. К тому же надо отдать должное, эвенк умел рассказывать истории.

— Лес не пустой, — начал Ваня, и его голос приобрел напевность сказителя. Эвенк и сам был не прочь рассказать пару-тройку историй, внимание он любил. — В каждом камне, в каждом дереве, в ручье — свой хозяин-дух. Самый главный — Хозяин Тайги. Он старый, как горы, мудрый. Он может помочь охотнику, если тот уважает лес. А может и с пути свести, если охотник жадный, злой, если зря дерево срубил или зверя без нужды убил.

— А как он выглядит? — с любопытством спросил Гришка. И кивнул на шкуру. — Как тигр?

— Он не имеет вида. Он — как ветер. Или как тень между деревьями. Но иногда является в облике старого седого медведя.

— Или как тигр? — кивнул на мою шкуру Степан.

— Нет, — покачал головой эвен. — Это был злой дух. С ним шутки плохи.

— А что, есть еще и другие?

— Есть дух Воды. Женщина. Красивая, но холодная.

Мужики оживились.

— Женщина говоришь? Красивая?

— С ней шутки плохи. Может утопить, а может рыбой одарить. Ей перед рыбалкой нужно гостинец кинуть — крошки хлеба, щепотку табаку. Есть дух Огня, старик с длинной седой бородой из дыма. С ним разговаривать нужно, угли поправлять, благодарить за тепло. А если на него плюнуть или мусор в огонь бросить — он обидится, и еда горелой станет, а в доме холодно.

Ваня рассказывал долго. О духах гор, о духах-хозяевах зверей, о злых «абаахи», что бродят по ночам и могут наслать болезнь, косясь при этом на Кондратия.

Когда истории закончились и все разошлись по своим делам, я остался сидеть у догорающего костра, кутаясь в тигровую шкуру. Я смотрел на угли, в которых угадывались черты бородатого старика-Огня, и прислушивался к шуму леса. Теперь это не был просто шум. Это был голос. Голос Хозяина Тайги, духов Воды и Ветра. И, возможно, впервые с тех пор, как я очнулся в этом времени, я почувствовал не страх перед этим миром, а начало диалога с ним.

* * *

Веселье у костра было в самом разгаре. Отголоски смеха и рассказов ещё витали в воздухе, когда тишину ночи внезапно разорвал отдалённый, но быстро приближающийся топот. Чёткий, строевой — топот нескольких лошадей. Смех оборвался на полуслове. Все замерли, вглядываясь в темноту за пределами круга света.

Из мрака, как призраки, выехали всадники. Шестеро. В тёмно-зелёных мундирах, с винтовками за спиной и шашками на боку. Казаки. Их лица под форменными папахами были суровы и непроницаемы. Лошади, могучие дончаки, фыркали, выбрасывая в холодный воздух клубы пара.

Незваные гости без приглашения въехали в центр лагеря, заставляя моих людей поспешно отскакивать.

Предводитель, казачий седоусый офицер, медленно осмотрел наш лагерь. Я мысленно поблагодарил Степана, который настоял укрыть шлюз и все оборудование брезентом — от посторонних глаз. Это хорошо. Пока казаки не знают точно чем мы тут занимаемся, тем лучше.

Взгляд офицера скользнул по мне, сидящему на бревне в тигровой шкуре, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то вроде удивления, но тут же погасло.

— Кто здесь старший? — его голос был низким, властным и не терпящим возражений.

Я медленно поднялся, откинув шкуру с плеч, чтобы он видел, что под ней нет оружия в руках. Но поза моя была прямой, а взгляд — спокойным и твёрдым.

— Я. Купец первой гильдии Громов. Чем обязан?

Офицер презрительно скривил губу.

— Знаю я ваши гильдии, купец. Самовольная добыча золота на казённых землях без разрешения Горного управления — есть преступление. По распоряжению Амурского казачьего войска, все работы здесь прекращаются. Лагерь — свёртывается. Вы и ваши люди — убираетесь отсюда. Сию минуту.

В лагере воцарилась мёртвая тишина. Слышно было, как потрескивают угли в костре. Я видел, как у Степана побелели костяшки на сжатых кулаках, как Ваня съёжился, готовясь к худшему.

Я сделал шаг вперёд, сократив дистанцию. Я не кричал. Говорил тихо, отчеканивая каждое слово, но так, чтобы слышали все.

— Во-первых, представьтесь.

Офицер совсем по лошадиному фыркнул.

— Есаул Дьяков меня зовут, Амурское казачье войско. Цели просты — вы сворачиваете эту самовольную деятельность и убираетесь с казённой земли. Сию минуту.

Я не моргнул глазом.

— Есаул Дьяков, откуда у вас информация, что здесь ведётся какая-либо «самовольная деятельность»? Мы ведём геологоразведочные изыскания. И, во-вторых, — я сделал шаг вперёд, глядя ему прямо в лицо, — на каком основании отряд казаков вторгается на частную территорию, арендованную на законных основаниях?

Дьяков усмехнулся, но в его глазах не было и тени веселья.

— Геологоразведочные? — он мотнул головой в сторону крытых лотков и шлюзов. — Не позорься, купец. Меня не проведешь. А что до основания… — он выпрямился в седле, и его голос зазвенел холодной сталью. — Я тебе сейчас его покажу.

Офицер медленно, не спеша, провел рукой по эфесу шашки.

— Вот моё основание. И шесть стволов моих казаков. Хватит?

Воздух натянулся, как струна. Я продолжил смотреть Дьякову в глаза, не отводя взгляда.

— Понятно, — сказал я тихо. — Значит, закон и подписанные губернатором бумаги для вас — пустой звук. Вам важнее грубая сила.

— Закон здесь пишем мы, — отрезал Дьяков. — Мы здесь — и есть закон. И мой закон говорит: уходите. Пока можете.

— А мой закон, — парировал я, и в голосе моём впервые прозвучала сталь, — говорит, что я не отдаю то, что добыл честным трудом и оплатил по всей форме. И не покидаю свой лагерь по первому свисту. У вас есть приказ? Покажите его. Нет? Тогда это не приказ, а разбой на большой дороге. И с разбойниками у меня разговор короткий.

Я кивнул Степану, тот вышел вперед. В руках у него было ружье. Следом за Степаном вышли и другие — кто с топором, кто с ломом, кто с дубиной.

— Хочешь крови? Это я могу устроить, — ответил я.

Лицо Дьякова исказила гримаса злобного восхищения.

— Храбро, купчина. Очень храбро. Но кровь будет не только моей.

— Я вас понял, господин офицер. Но я и мои люди никуда не уйдём. Мы здесь на законном основании. Мы вложили в это дело силы, время и деньги. Мы не самовольщики, а предприниматели, развивающие край. И я не собираюсь сворачиваться из-за устного распоряжения, которое противоречит подписанным губернатором документам.

Его лицо стало каменным. Он пришпорил коня, и тот сделал шаг ко мне, нависая могучей грудью.

— В последний раз говорю, купец. Уходите по-хорошему.

— А в последний раз отвечаю, — мои слова повисли в морозном воздухе. — Нет. Мы остаёмся.

Офицер медленно кивнул, его глаза сузились до щелочек. Он отъехал назад, к своим казакам, и развернул коня ко мне боком.

— В таком случае, — его голос прозвучал зловеще спокойно, — мне приказано в случае сопротивления… убить всех до единого. Чтоб другим неповадно было. У вас до утра. На рассвете мы вернёмся. Если застанем вас здесь — будет бойня.

Он резко дернул поводья, и, не оглядываясь, в сопровождении своего отряда, выехал из лагеря, растворившись в ночи так же внезапно, как и появился.