Глава X

После ухода казаков в лагере повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь треском догорающих поленьев. Все веселье как метелкой смело. Его сменила растерянность. Все смотрели на меня. Ваня, Степан, Гришка — во всех глазах читался один и тот же немой вопрос: «Что будем делать?»

Хотел бы и я знать ответ на этот вопрос…

Принять бой? Шестерых конных, отлично вооруженных и обученных казаков против нашей разношерстной артели? Это равносильно самоубийству! Даже если бы каким-то чудом мы отбили бы первую атаку, за ней последовала бы вторая, третья. Нас бы стерли с лица земли, как и обещал Дьяков.

Бежать? Бросить всё — шлюзы, инструменты, надежды? Нет. Точно нет. Это будет означало не просто разорение. А поражение. И потерю лица навсегда. Это точно не про меня и пасовать при первой же трудности я не буду никогда.

Я стоял, сжимая и разжимая кулаки, чувствуя тяжесть взглядов своих подчиненных. Вся надежда была на меня. И я не мог их подвести.

— Бой принять не можем, — тихо, но четко сказал я, ломая тягостное молчание. — Это верная гибель.

— Так что же? Бежать? — с отчаянием в голосе спросил Гришка и тут же получил затрещину от Степана. — Чего?

— Бежать собрался? — злобно спросил Степан.

— Нет, я просто…

— Вот и молчи!

— Бежать и в самом деле не будем, — кивнул я.

— А что же…

Я глянул на Кондратия — он молча подошел к тому месту и принялся разглядывать следы. Потом, повернув ко мне голову, покачала головой, давая понять — это не те самые люди, чьи следы мы видели в лесу. Значит есть кто-то еще…

И тут, словно вспышка молнии в ночном небе, меня озарило. Кто-то еще… Те, кто был здесь до нас. Те, для кого казаки с их «законом» были такими же чужаками, как и мы.

— Будем искать… союзников, — закончил свою мысль я.

— Каких еще союзников? — хрипло спросил Степан. — Казаки тут хозяева. Кто против них пойдет?

— Не против казаков, — поправил я его. — Против общего врага.

Все непонимающе глянули на меня и я рассказал им про следы, которые мы увидели с Кондратием.

Ваня, до этого молчавший, резко поднял голову. В его глазах вспыхнуло понимание, смешанное с суеверным страхом.

— Духи леса? Люди-тени? — прошептал он. — Барин, это опасно. Мы не знаем, кто они. Они могут убить нас первыми.

— Они могли сделать это уже давно, — возразил я. — Но не сделали. Они наблюдают. Значит, мы им интересны. А сейчас у нас появился общий интерес — эти казаки. — Я повернулся к Степану и Кондратию. — Собирайтесь. Берите оружие, патроны, еды на два дня. Мы идём.

— Куда? — Степан всё ещё не понимал.

— В гости. К тем, кто за нами следит. Будем искать их лагерь. Будем рисковать. Это единственный шанс.

Кондратий, не говоря ни слова, уже наполнял свой походный мешок сухарями и патронами. Его действия были красноречивее любых слов. Степан, посмотрев на него, тяжело вздохнул и кивнул.

— Ладно, барин. Идём на край света, раз надо. Лучше уж с призраками воевать, чем тут, как куропатки, под выстрелами сидеть.

Через полчаса мы были готовы. Я оставил лагерь на Ване, приказав держать оборону, но не стрелять первыми. Трое против невидимой угрозы в ночном лесу — отчаянная авантюра. Но это был наш единственный ход. Мы шагнули за частокол, оставив позади испуганные лица и уходя в чёрную, безмолвную пасть тайги, на поиски союза с теми, кого мы даже не знали.

* * *

Мы шли молча, сосредоточившись на следах, которые то появлялись, то пропадали. Лес постепенно менялся: сосны и кедры стали редеть, уступая место чахлым, искривлённым лиственницам, а воздух наполнился тяжёлым, сладковато-гнилостным запахом. Земля под ногами из упругой хвойной подстилки превратилась в зыбкую, пружинящую почву.

— Стойте, — хрипло бросил Кондратий, замирая на краю прогалины.

Мы вышли на край обширного, открытого пространства, уходящего в серую, туманную даль. Не озеро и не луг. Болото. Бескрайнее, покрытое ржавой водой, кочками бурой осоки и чахлыми кустами багульника. В воздухе стоял гулкий звон — комары и мошкара вились тучами.

— На карте этого нет, — мрачно констатировал я, доставая свой схематичный набросок и делая пометки — не помешает.

— Карты тут врут, — отозвался Степан, с тоской глядя на топь. — Обходить будем?

Кондратий, не отвечая, медленно ступил на первую кочку. Она прогнулась, и чёрная, маслянистая вода тут же залила его сапог по щиколотку.

— Обход — лишний день. А его у нас нет, — сказал я, глядя на уходящий за горизонт торфяник. И глянул на Кондратия. — Прямиком сможем пройти?

Тот, немного подумав, кивнул.

— Чуть медленней, но сможем.

Степан, явно не горящий желанием идти напрямки, тяжело вздохнул, но ничего не сказал.

…Путь через болото стал адской, изматывающей пыткой. С каждым шагом мы погружались по колено в ледяную, густую жижу. Сапоги с чмоканием вылезали из грязи, и каждый раз казалось, что вот-вот останешься без обуви. Ноги быстро задеревенели от холода, одежда, промокшая до пояса, тянула вниз свинцовым грузом.

Кондратий шёл впереди, его сгорбленная фигура двигалась с неестественной ловкостью. Он не шагал, а скорее перетекал с одной кочки на другую, выбирая путь с интуитивной точностью.

— За мной, — бросил он через плечо. — Только туда, куда я ступал. Ступать на мох — провалишься. На осоку — тоже. Вот это — твёрдо. — Он ткнул палкой в невзрачный, приземистый кустик с мелкими листьями.

Мы шли, выстроившись в цепь, точно по его следам. Один неверный шаг Степана — и он с резким всхлипом провалился по бедро, едва не уронив ружьё. Мы вдвоём с Кондратием едва вытащили его из цепких объятий трясины. После этого шли ещё осторожнее, с палками-щупами в руках.

Время потеряло смысл. Казалось, мы прошли целую вечность, а оглянешься — лагерь ещё виден сквозь редкие деревья. Комариные тучи облепляли лица, забирались под одежду, не давая ни секунды покоя. От постоянного напряжения впотьмах и холода начало сводить мышцы.

Степан, обычно несгибаемый, начал тихо материться. Я сам чувствовал, как силы покидают меня, а ледяная дрожь становится постоянной.

Но Кондратий вёл нас вперёд. Он был как древний дух этой топи, безошибочно находя единственную, невидимую глазу тропу среди хаоса воды и гнили.

И вот, спустя несколько часов этого кошмара, когда ноги уже почти отказывались слушаться, он остановился.

— Выход, — просто сказал он, указывая палкой вперёд.

Впереди, сквозь пелену тумана, темнела полоса настоящего, сухого леса. Последние десятки шагов мы преодолели, почти падая от изнеможения, и вывалились на твёрдую, покрытую хвоей землю. Мы рухнули на неё, не в силах пошевелиться, отряхивая с себя пиявок и отплёвывая болотную муть.

Некоторое время приходили в себя. Потом, выпив по глотку чистой воды, двинулись дальше. Лес здесь был другим — более старым, сумрачным, с могучими кедрами, чьи кроны создавали непроглядный полог. Тишина стояла гнетущая, неестественная. Даже птицы не пели.

Именно в этой тишине Степан, шедший вторым, едва не шагнул в пустоту. Он резко отпрянул, вскрикнув, и я успел схватить его за плечо. Прямо перед ним, искусно прикрытая слоем хвои и веток, зияла волчья яма. Мы осторожно разгребли маскировку. На дне, в полуметре от поверхности, торчали десятки острых, обожженных на огне кольев.

— Это… не на медведя, — сдавленно проговорил Степан, отходя от края. — На человека.

Кондратий молча осмотрел ловушку, потом поднял голову, вглядываясь в окружающие деревья.

— От непрошенных гостей. Ловушка не одна тут, — хрипло заключил он. — Смотрите.

Он показал на едва заметную, почти сливавшуюся с корой зарубку на соседнем кедре — три коротких насечки и одна длинная. Дальше, метрах в двадцати, мы нашли пирамидку из трех камней, сложенную на валуне. Еще через сотню шагов — на низко склонившейся ветке болтался на суровой нитке высохший череп какой-то мелкой птицы. Его пустые глазницы смотрели прямо на тропу.

Знаки. Предупреждения. Границы.

Мы шли теперь с удвоенной осторожностью, вжимаясь в стволы деревьев, вслушиваясь в каждый шорох. Ощущение, что за нами пристально следят десятки невидимых глаз, усиливалось. Нервы натянуты до предела. Я понимал, что мы не просто идем на переговоры. Мы вторглись на священную, тщательно охраняемую территорию. И ее хозяева давали нам понять это на своем, безмолвном языке.

Следы, по которым нас вел Кондратий, стали четче. Не просто отпечатки сапог, а цепочка, ведущая вглубь этого запретного леса. Мы шли по ней, как по канату над пропастью, понимая, что любая оплошность может стать последней.

И вот, впереди, среди стволов, мелькнуло движение. Мы все разом замерли, занося ружья.

— Там… кто-то есть… — совсем тихо произнес Кондратий.

Но можно было и не говорить — мы сами это уже видели.

Из-за огромного, поросшего мхом кедра вышел он.

Не призрак и не дух. Человек. Невысокий, сухопарый, в потертой одежде из синей далембы, стеганой ватной куртке и таких же штанах. На ногах — матерчатые ботинки с глухой подошвой. Скуластое, желтоватое лицо с раскосыми глазами было абсолютно бесстрастным. Прямые черные волосы коротко острижены.

Он стоял неподвижно, словно вырос из земли, и смотрел на нас. В его руках не было видно оружия, но вся его поза излучала спокойную, смертоносную уверенность.

«Китаец?» — с удивлением подумал я, разглядывая незнакомца. И спрятал оружие.

— Добрый день, — громко произнес я, показывая руки — жест, что мы пришли с миром. И вдруг вспомнил приветствие: — Нихао!

Незнакомец не сказал ни слова. Просто продолжал стоять и смотреть. Но родное слово, произнесенное незнакомцем, произвело определенный эффект.

Его взгляд заинтересованно скользнул по моему лицу, по ружью за моей спиной, по фигурам Степана и Кондратия, замерших в боевой готовности.

Время остановилось. Мы пялились друг на друга в звенящей тишине старого леса.

— Здравствуйте, — вновь повторил я, чтобы хоть как-то заполнил эту неловкую паузу.

И медленно, очень медленно, поднял правую руку ладонью вперед, показывая, что она пуста. Левой я осторожно снял оружие с плеча, поставил его на землю. Потом жестом приказал сделать то же самое Степану и Кондратию. Степан, бледный, повиновался не сразу, но суровый взгляд Горбуна заставил его подчиниться.

— Мы пришли с миром, — сказал я громко и четко, разбивая тишину. Я не знал, понимает ли он меня, но тон, надеялся я, должен был быть понятен.

Китаец не ответил. Не моргнул. Казалось, он даже не дышит.

— Мы шли по следам, — продолжал я, делая шаг вперед, но не приближаясь слишком резко. — Мы ищем… хозяев этих мест. У нас есть общий враг.

И тут в воздухе что-то изменилось. Поза китайца, оставаясь неподвижной, стала чуть менее напряженной. Его взгляд, все так же непроницаемый, стал… оценивающим.

Он медленно поднял руку и сделал короткий, отрывистый жест. Не нам, а куда-то в сторону, в чащу.

И из-за деревьев, бесшумно, как призраки, вышли еще двое. Такие же молчаливые, одетые в такую же потертую синюю ткань. Они встали по бокам от первого, завершая картину безмолвного, но абсолютного превосходства. Их трое. Нас — тоже трое. Но они были здесь хозяевами.

Тот китаец, что вышел первым, наконец пошевелился. Он кивком головы показал на мое ружье, лежащее на земле, потом на себя, и снова на лес перед нами. Жест был ясен: «Идите за нами. Без оружия».

Я посмотрел на Степана и Кондратия. В глазах Степана был ужас. В глазах Горбуна — холодная готовность принять любую судьбу. Я глубоко вздохнул. Мы прошли болото и ловушки, чтобы найти их. Отступать было поздно.

Я кивнул.

— Хорошо. Ведите.

Первый китаец развернулся и бесшумно пошел вглубь леса. Двое других пропустили нас вперед и встали сзади, замыкая шествие. Мы направились, окруженные молчаливым конвоем, в самое сердце владений «людей-теней», не зная, ведут ли нас на переговоры или на казнь.

* * *

Нас провели через лагерь, который больше походил на временное стойбище. Десять-пятнадцать человек, все — китайцы, смотрели на нас откровенно враждебно. Никто не улыбался, не здоровался. Взгляды были уставшими, настороженными и жесткими. Лагерь был обустроен с предельной, спартанской простотой: несколько низких, крытых корьем и берестой шалашей, несколько растянутых для просушки шкур соболя и белки, дымок от костра. Ни лотков, ни шлюзов, ни тачек — ничего, что говорило бы о золотодобыче. Они занимались здесь чем-то другим, но чем именно, было неясно.

Нас подвели к одному из шалашей, у входа в котором на колоде сидел человек. Он был старше остальных, лет пятидесяти, с лицом, испещренным морщинами, но с прямым, твердым взглядом. Одет так же бедно, но в позе читается неоспоримая власть. Вожак.

Я остановился перед ним, слегка кивнул.

— Здравствуйте. Нихао.

Старик медленно поднял на меня глаза. Его взгляд был тяжелым и проницательным.

— Здравствуй, — ответил он с сильным китайским акцентом, с трудом выговаривая букву «р». — Зачем пришел?

— Меня зовут Александр Громов. Мы ищем… союзников.

— Зачем?

— К вам приходили казаки? Шестеро всадников, во главе с есаулом Дьяковым.

Лицо старика осталось непроницаемым, но в его глазах что-то мелькнуло.

— Приходили. Сказали уходить.

— И мне сказали то же самое. Утром они вернутся. Если найдут мой лагерь на месте — убьют всех.

Старик пожал узкими плечами, словно речь шла о погоде.

— Такова жизнь. Это твои проблемы.

Ах эта тонкая китайская философия жизни… Я скривился.

— Сейчас — да, мои проблемы. Но как только они расправятся с нами, они придут за вами. Вы — на их земле. Они так считают. Они не оставят вас в покое.

— Мы уйдем. Спрячемся. Лес большой.

— Лес большой, но они найдут. К чему все время бежать? Я предлагаю объединиться. Вместе мы сможем дать им отпор. Заставить их отступить.

Вожак покачал головой, и в его глазах вспыхнуло что-то вроде презрения.

— Нет. Не нужно проблем. Мы уйдем.

— Я заплачу, — сказал я, чувствуя, что стандартные аргументы не работают. — Золотом. Хорошо заплачу за вашу помощь.

Насмешливая усмешка тронула губы старика.

— Деньги? — он снова пожал плечами. — Мы… в силах заработать сами. — Он обвел рукой лагерь, и его жест показывал не гордость, а нечто иное. Упрямую, выстраданную самостоятельность.

Наступила пауза. Тупик. Я чувствовал, как Степан за спиной нервно переминается с ноги на ногу. Кондратий же, стоявший сбоку, молча изучал лагерь. Его взгляд скользнул по заштопанной в нескольких местах одежде китайцев, по их худым, но жилистым телам, по тому, как они двигались — быстро, без лишних движений, с привычной осторожностью.

Вдруг Кондратий наклонился ко мне и прошептал так тихо, что услышал только я:

— Они каторжные, барин. Беглые. Смотри — шрамы на шее у того, что справа, от кандалов. И другого. И движенья… я их знаю. Настороженные. Такая настороженность с годами вырабатывается — когда все время ждешь удара плетью от надзирателя. С карийских рудников таких привозили. Эти может с других. Но точно каторжане.

Ледяная ясность озарила меня. Всё встало на свои места. Их скрытность. Их нежелание идти на контакт. Их спартанский быт. Это не простые охотники или старатели. Беглые каторжане. Поэтому и не хотят ни с кем связываться. Им лучше найти новое место, чем связываться с властью. Поэтому и к нам не полезли, просто наблюдали за нами, чтобы понять — несем ли мы для них опасность или нет.

Я снова посмотрел на вожака. Не упрямство дикаря, а осторожность загнанного зверя, у которого за спиной — годы неволи и погони.

— Вам не деньги нужны, — тихо, но четко сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Вам нужна безопасность. Уйти — значит снова бежать. Снова прятаться. А казаки будут искать. Всегда будут искать беглых с каторги. Особенно таких… организованных.

Я сделал паузу, давая ему понять, что я раскусил их.

Его лицо не дрогнуло, но в глубине глаз плеснулась тревога.

— Они расправятся с нами, — продолжал я, — а потом начнут прочесывать тайгу. И найдут вас. И тогда — не просто прогонят. Тогда — смерть. А может, и хуже. Обратно на рудники.

Я видел, как мои слова бьют в самую цель. Он молчал, и в его молчании была тяжелая, бездонная дума.

Наконец, он медленно поднялся с колоды.

— Войди, — кивнул он в сторону своего шалаша. — Поговорим.

Он первым скрылся в темном входе. Я посмотрел на Кондратия, тот ответил коротким кивком. Оставив Степана снаружи под присмотром двух китайцев, мы с Горбуном согнулись и вошли внутрь.

Хижина была тесной, пропахшей дымом очага, сушеными травами и потом. В центре, в ямке, тлели угли, дым уходил в отверстие в потолке. Свет проникал сквозь щели в стенах из жердей, затянутых берестой, выхватывая из мрака скудные детали: грубо сколоченную полку с глиняной посудой, свернутые в углу оленьи шкуры.

Вожак молча указал нам на низкую колоду напротив себя. Мы с Кондратием уселись, чувствуя себя скованно в этом тесном, душном пространстве. Хозяин, не глядя на нас, протянул нам деревянную чашу с водой. Жест был скорее ритуальным, чем гостеприимным.

Именно тогда мой взгляд упал на небольшой выступ в стене, служивший полкой. На нем стояло несколько небольших фигурок. Они были вырезаны из какого-то желтовато-кремового материала, гладкого и явно древнего. Лось, медведь, какая-то фантастическая птица с длинным хвостом. Резьба была поразительно тонкой, живой, каждая деталь проработана с ювелирной точностью. Это было высокое искусство, грубому быту явно чуждое.

Вожак заметил мой взгляд.

— Сами делаем. Продаем. На жизнь зарабатываем, — коротко бросил он, следя за моей реакцией. — Купцы берут. Мало материала. Но… живем.

— Вы бежали? — тихо спросил я, уже зная ответ.

Он кивнул, и в его глазах на мгновение мелькнула старая, незаживающая боль.

— С Хэйлунцзяна. С каторги. Рудники. Там… смерть. Здесь — свобода. Воевать не хотим. Хотим жить тихо.

— Но придется, — мягко, но настойчиво сказал я. — Иначе свободы не будет.

Он опустил голову, и в его позе прочиталось отчаяние. Я понимал его. Любой шум, любое столкновение с властями грозило им страшной расплатой.

И вдруг, глядя на эти изящные фигурки, меня осенило. Мысль, яркая и четкая. Кажется, нащупал!

Я медленно протянул руку, взял одну из фигурок — оленя, застывшего в горделивом изгибе. Она была удивительно тяжелой для своего размера, прохладной и идеально отполированной.

— Вы… живете с этого? — переспросил я, вращая фигурку в пальцах.

— Да. Мало кость. Трудно искать. Но другого нет.

Я поднял на него взгляд, и на моем лице появилась улыбка. Улыбка человека, нашедшего ключ к самой сложной задаче.

— А если бы у вас было много такого материала? — спросил я. — Очень много кости. Не граммы, не кусочки… а действительно много. Вы смогли бы работать. Смогли бы… жить без страха, что он кончится.

Глаза старика сузились. В них вспыхнул не то интерес, не то подозрение.

— Много… это сколько?

— Ну, скажем, три телеги, — сказал я, не моргнув глазом. — До верха. И, возможно, еще больше. Я дам вам его. В качестве платы за вашу помощь. Как жест мира и желания союза, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Чтобы и вы, и мы могли остаться здесь и спокойно работать.

Он замер, его мозг, привыкший к выживанию и расчету, обрабатывал сейчас мое предложение. Материал был для них всем — кровом, едой, надеждой. А я предлагал им целое состояние.

— Какой материал? Качество? — наконец выдавил он, и в его голосе впервые прозвучала не отстраненность, а жадная, живая заинтересованность.

Я поднял фигурку оленя так, чтобы свет из щели упал на нее, подчеркнув ее древнюю, благородную фактуру.

— Самый хороший. Ведь это же бивень мамонта, правда?

Воцарилась абсолютная тишина. Даже Кондратий перестал дышать. Старик посмотрел на меня, и каменная маска на его лице окончательно рассыпалась. В его глазах было изумление, потом — быстрое переосмысление, и, наконец — холодный, хищный расчет.

Он медленно кивнул.

— Да. Мамонт. Древний слон. Кость его… ценится высоко. И хорошо для обработки. — Он замолчал, и пауза затянулась. Потом он резко встал, его тень заколыхалась на стенах хижины. — Три телеги… Ты не обманешь?

— Это не в моих интересах, — я поднялся и протянуло руку. — Ну так что, по рукам?