Глава 22

Алеша. Три дня спустя после расстрела царской семьи

— Айда с нами, — говорил Андрей Алеше, с нами на улице не пропадешь, поедем к морю, там тепло. А то здесь снова пришлют Тырницу и будем всю зиму таскаться милостыню просить.

— Я знаю про тебя, сказал Алеша, — это ты подал Тырнице идею покалечить малышей, я не отпущу с тобой малых.

— Это не я! — возмущено воскликнул Андрей, — меня Тырница заставила.

— Тогда пойдем и расскажешь всё баху милицейскому, — сказал Алеша и так это странно смотрелось, крупный, почти в два раза выше Алеши, парень стоял напротив маленького мальчика, опустив голову, и казался меньше ростом.

И, то ли Андрей действительно чувствовал вину, то ли и правда считал, что это Тырница виновата, но пошел с Алешей к баху милицейскому

В присутствии Алеши Андрей рассказал, и о том, что Тырница заставляла детей собирать милостыню, и что собиралась покалечить малышей, чтобы больше подавали.

— А дядька Евстафий за нас заступился, — не выдержал Алеша

И бах милицейский, Иван Голещихин, который уже собирался отмахнуться от пацанов, услышав что-то в голосе странного мальчика, вдруг понял, как важно, чтобы справедливость восторжествовала, и забыв о том, что сегодня бах Сиволапов, заместитель главы Белозёрского луча революции, топал ногами и буквально визжал, что всех в расход за сестру пустит. Но народ-то видел, что сестра баха вороватая ушлая бабенка, где только могла пользовалась именем брата. А на деле ни стыда, ни совести. У детишек и так горе, сироты, так она последнее у них отбирает. Даже кроватей не было, а стены в ещё крепком и особняке все ободранные.

Бах Голещихин даже не обратил внимания, что теперь вместо того, чтобы думать о том, как закончит здесь, потом пойдёт и выпьет стопочку другую, стал думать о том, что кровати-то для деток они сделают, а вот дядьку вытащить это тяжелее будет. Но, если бах Сиволапов сегодня не расстреляет дядьку, то можно попытаться. Говорят столичное начальство к ним едет, один из тригонов звезды революции, можно подойти к нему, рассказать.

С этими мыслями пожилой бах задумался и поднял трубку коммутатора, который остался здесь с прежних времен, прокричал в трубку:

— Алло, девушка, соедините меня с к-два-два-три…Тройка, да, спасибо, милая

На том конце телефона трубку взяли быстро и несколько манерно, специально растягивая слова ответили:

— Алло, Люсинда слухает

— Люська, здрава будь, — сказал бах Голещихин

— А это ты, Иван — прозвучало расстроенно

— Я это, а вот к тебе дело есть, и ты это, давай начепурься, и на ужин в Яр беги, там сегодня бах Сиволапов ужинает, сделай так, чтобы он от тебя не ушел до утра

— И что мне за это будет? — голос Люськи стал по-деловому заинтересованным.

Бах Голещихин сперва хотел осадить наглую бабёнку, но по какой-то причине решил этого не делать, а вместо этого произнёс:

— Помнишь обещал бумагу твоему племяннику? Сделаешь, выпишу

— Ну это же совсем другое дело, — ответила обрадованная Люська

Люська была женщина неглупая. От таких предложений не отказываются. У нее самой бумага была, а вот недавно к ней сестра отправила племянника, а сама так и не приехала и вообще пропала, а парня ограбили в поезде, и прибыл он к ней без документов, и теперь сидел дома и выйти боялся.

Люська закинула удочку своему знакомцу в милиции, для которого иногда выполняла деликатные поручения.

И вот, вроде должно получиться, правда придётся отработать, но Люська уже привыкла, что за просто так никто ничего не делает.

Еще когда была помоложе, может за улыбку бы и сделали, красотой и статью природа Люську не обделила, даже альты заглядывались. Стать у Люськи была такая, что бусы на груди лежали, а не висели, талия тонкая, а бедра широкие, волос светлый, почти альта, хотя нет, альты они вечно не доедали и были тощими и плоскими.

Так и подарила Люська свою невинность заезжему офицеру , красивый был, пахло от него хорошо, даже квартиру ей снял, после того, как батька ее отлупил до кровавых синяков за блудство.

Люська даже мечтала, что он её с собой в столицу заберет, но служба у офицерика закончилась и тю-тю. Спасибо, что за квартиру еще за три месяца вперёд уплачено было. Но деньги быстро кончались, а возвращаться в отчий дом Люська не хотела. И «пошла Люська по рукам». Появился еще офицер, потом еще, потом купец, уже не такой молодой и не такой красивый, а теперь вот бахи революционеры. Эти денег не дают, но отдариваются. А что награбили то много, теперь у Люськи в квартире и картины есть в золоченых рамах и серебряные приборы, и даже столовый сервиз императорского фарфору.

Баха Сиволапова Люська знала, сама его ни разу еще не обслуживала, но подруги ее по ремеслу говорили, что жесток бах, любит боль причинять. Нет, конечно до совсем уж непотребства не доходит, но синяки, а иногда и кровоподтеки остаются. На это у Люськи было хорошее средство, капельку в водку или самогон и на один раз мужика хватит, а потом всё, спать. И Люська взяла с собой маленький флакончик, пристроив в надежном месте.

Бах Голещихин, договорившись с Люськой, пошел помогать доделывать кровати.

«От Люськи еще никто не уходил, — усмехнулся бах в пышные усы, ни один бах, может и спасём ещё дядьку Евстафия»