Глава 42

Деревня под Ганиной ямой

— Да сколько же можно! — Фёдор Троекуров, он же Дракон снова пришёл в себя связанным, но на этот раз он не лежал, а висел на крюке и не в сарае, а в помещении, больше похожем на кузницу. Неподалёку от него в таком же положении находился князь Урусов, только вот князь ещё в себя не пришёл.

Они вышли из сарая и словно два дурака, полностью уверенные в своих силах пошли искать, где расположились бахи, и попали под действие ещё одного антимагического артефакта. Магии не было, оружия тоже, поэтому, когда бахи навалились на них всей толпой, то отбиться им удалось только от первого десятка нападавших, второй десяток уже смёл альтов.

Но их не убили, значит ли это, что тому, кто стоит за этими «странными» революционерами, они нужны живыми?

Странность бахов заключалась в том, что они были дисциплинированными, униформа была почти новой, то есть скорее всего она была состарена специально, и ещё эти «революционеры» явно были профессиональными военными.

Фёдор позвал Урусова:

— Иван

Но Урусов пока не приходил в себя.

Фёдор попытался подпрыгнуть, чтобы ногами упереться в деревянный потолок и попробовать выдернуть крюк.

И со стоном обессиленно повис, подумал: — «Чёрт, снова рёбра сломали»

И вдруг рядом с ним воздух уплотнился и из молочно-белой пелены вышел… Голицын Андрей Васильевич и укоризненно произнёс:

— Вот не дадите старику помереть спокойно.

Фёдор с удивлением смотрел на высокого мужчину, которому с натяжкой можно было дать сорок лет, если бы он не был полностью седым, но стариком он бы его точно не назвал.

Мужчина посмотрел на Троекурова, потом на Урусова, покачал головой:

— Вроде взрослые люди, князья, а вот так вот глупо попасться и кому?

И Фёдор, который хотел задать много разных вопросов, но задал почему-то только один:

— Кому?

— Что Федя, не узнал извечных и настоящих врагов империи? Или ты думаешь, что враги — это русские люди, которые убивают друг друга сами не понимая зачем. Ты себе-то задай вопрос, почему мы жили сотни лет, бахи и альты, и вдруг раз и стали врагами. Хотя, что с тебя взять-то, ты сам-то понимаешь, что наделал? — старик начал развязывать Фёдора и параллельно задавал вопросы.

Вскоре верёвки с Фёдора были сняты, и он смог запустить регенерацию. Старик занялся Урусовым.

Спустя пять минут после того, как он освободил Урусова от антимагических верёвок, он пришёл в себя, приоткрыл глаза.

— Андрей Васильевич? — спросил Урусов, приподнимаясь с соломы, на которую его положил Голицын.

Но Голицын вместно ответа снова покачал головой:

— Ну а ты, Иван Алексеевич, ты-то что же, как так глупо попался?

Фёдор, уже практически излечившийся, переспросил:

— Андрей Васильевич Голицын, тот самый?

— Да, князь Троекуров, тот самый, или ты не князь? — немного ехидно ответил «старик».

— Так, ну разговаривать долго нам с вами некогда, девочку вы проворонили, хотя она прямо к вам вышла, теперь идите ищите её, а то сам знаешь, — на этом Голицын взглянул на Урусова, — в Белояре не всем по нраву то, что наследница выжила.

С этими словами Голицын вытащил четыре портальных артефакта. И по два каждому передал молодым людям.

— Она в Белояре, — сказал Голицын, — шагайте прямо отсюда, нечего больше геройствовать.

И Урусов и Троекуров поблагодарил Голицына, и Урусов первый активировал портальный артефакт, предварительно дав Фёдору ориентир. А Фёдор, задержавшись, ещё раз спросил Голицына:

— А всё же, Андрей Васильевич, кто?

— Враги наши, Федя, Пеплона. Как ты не понял, ты же в самом центре был, знаю, что почти докопался, да дело конца не довёл. Может потому и дракона не получил, зачем ему такой нерешительный носитель? Помни тот, кто будет контролировать Россиму, тот правит миром, — устало ответил Голицын

— Спасибо вам, — сказал ещё раз Фёдор и тоже растаял в дымке портала.

В здании остался один Голицын, пробормотал про себя:

— «Не люблю это использовать, но не с добрыми намерениями пришли вы на мою землю, так наедитесь её по самую маковку.» На этих словах Голицын прикрыл глаза, вокруг головы возникло лёгкое дрожание воздуха, и самый сильный маг разума в мире отдал приказ.

Больше никто не видел странных бахов в военной форме, после того как они строем вышли из деревни и дружно пошли в сторону болот.

***

Белояр

— Анастасия, неужели глаза мои меня не обманывают — слабым голосом произнесла Виктория Алексеевна, — какое счастье, что жива, — добавила она и тихо заплакала.

После того, как помог уложить лишившуюся чувств Огульчину в небольшой гостиной, Репнин ушёл под предлогом, что опаздывает по делам, Стася внутренне хмыкнула, но ничего не стала говорить.

Пришла в себя Виктория Алексеевна довольно быстро, увидела Стасю и расплакалась, потом Стася принесла ей воды, и она спросила про Петра Репнина.

Стася сказала, что встретила его возле дома и спросила, где живёт Виктория Алексеевна, он и проводил.

Огульчина ничего не сказала, да и что скажешь пережившей страшную потерю восемнадцатилетней девочке, что живёшь в блуде с её женихом?

Она же не знала, что Стасе больше лет, и видит и понимает она тоже больше.

Но Огульчина любила семью двоюродной сестры, и к Стасе относилась очень хорошо, но сердцу же не прикажешь. Виктория Алексеевна была взрослая женщина, младше сестры. С личной жизнью в молодости не сложилось, долго не хотела выходить замуж, всё перебирала, пока наконец не выдали тридцатилетнюю Викторию Алексеевну, в девичестве Викторию Гессен-Кассельскую за барона Огульчина. Барона Виктория Алексеевна любила, но не сложилось с детьми, да ещё когда они были в поездке, в Кравеце была эпидемия дифтерии, и барон, заразившись умер. Так прожив в браке около двух лет, осталась Виктория Алексеевна вдовой.

А потом ещё год траура, и уже тогда, когда проводила дни с принцессами, Виктория Алексеевна заметила Петра Григорьевича. Статный, красивый, неотразимый в венной штабной форме, она любовалась им издали.

А уже здесь в Белояре, когда он пришёл узнать нет ли новостей об императорской семье, как-то всё и случилось.

И Виктория Алексеевна решила, что «война спишет всё», и всё себе и позволила. Но в глубине души ей, как и всем женщинам хотелось семьи, она ещё верила, что может и родит, если бог даст, ведь ещё не старая.

Но когда она увидела племянницу, то первой мыслью был стыд, девочка к ней пришла, а она только и думает, что о свидании. Потом, когда узнала, что Репнин сбежал, стало неприятно, но Анастасии не стала ничего говорить, решила, что скажет, но потом.

Она на самом деле очень обрадовалась, что Анастасия выжила. Позвала служанку, чтобы та накрыла ужин и чай. И вот уже за ужином решила всё-таки поговорить.

— Анастейша, — на кравецкий манер начала Виктория Алексеевна

— Тётушка, называйте меня Стася, пожалуйста, — попросила Стася, и пояснила, — так мне теперь привычнее

Огульчина пожала плечами: — «Стася так Стася, называли же они друг друга с сёстрами Вики и Мари, так почему бы княжне не называться Стасей. Хотя звучит, конечно, совсем по-простому, словно баха.»

— Расскажи… Стася, что планируешь делать и где Алёша? Ты нашла его?

Стася проигнорировала пока вопрос об Алёше, но рассказала тётке, что хочет собрать княжеские роды.

— А замуж собираешься? — задала Виктория Алексеевна волнующий её вопрос.

Стася, сразу поняла откуда «ветер дует» и улыбнулась:

— До следующего года точно нет, пока дел много

Виктория Алексеевна поджала губы и уже собиралась племяннице рассказать, про то, что она сама ждать не собирается, и хочет замуж выйти… за жениха Анастасии, но вдруг в дверь позвонили.

Виктория Алексеевна первым делом подумала, что это Пётр Григорьевич вернулся, но к её удивлению за дверью обнаружился старший сын князя Урусова, одежда его была в беспорядке, и пятнах крови, за его спиной стоял молодой человек, которого Виктория Алексеевна сразу бы и не узнала, если бы не ярко синие глаза князей Троекуровых.