Глава 24

— Как ты туда пойдешь?! — завопила в десятый раз мачеха, нервно обмахивая покрасневшее лицо полотенцем.

Лийка пожала плечами. Ногами, а как еще. Сначала до переправы, потом до Тухлых Пней, а там еще три дня и Великий Оскол, где был ближайший вход на Туманные тропы.

— Одна! — с надрывом воскликнула мачеха.

Одна-то одна, — согласилась с ней Лийка. Только и Лийка не промах. Плечи — во! Не руки, а ручища — гвозди на спор сгибает. Бычка ударом в лоб с ног валит. Дочь кузнеца, одним словом.

На лицо, правда, не уродилась. Нос картошкой, брови густые, глаза маленькие. Кто на такую позарится? Вот и в местной деревне не нашлось. Даже на ярмарке в Великом Осколе, куда они ездили с татей, не приглянулась Лийка никому.

— Ты же этих дерхов не видела ни разу! — мачеха в сердцах шлепнула куском теста о стол.

Что правда, то правда. Не довелось. Зато они ей снились. После таких снов тепло становилось в груди, равно как после того раза, когда ей Митяха леденец подарил. Но Митяха женится на дочке лавочника… А она?

И Лийка, тряхнув головой, принялась сворачивать рубаху.

Мачеха у нее хорошая, хоть и строгая. А что орет, так переживает — кто отцу в кузне помогать станет. Ничего, вот будет Лийка этим самым как его, проводником, и будет отправлять отцу с мачехой монеты. Может, и золотые даже. Чтоб братишкам — двое их вон уже — на ноги помочь встать.

Тряхнула мешок, стянула горловину, окинула взглядом горницу. Сердце защемило. Как она покинет все это? Родное?

— Дай хоть пирожков в дорогу испеку, — пробурчала мачеха, вымещая злость на тесте.

К ногам прижались братишки.

— Ты ведь вернешься? — спросил младший.

Лийка усмехнулась. Потрепала за отросшие вихры.

— Вернется, куда денется, — мачеха зачерпнула муки, сыпанула белым облаком на стол. — Кому она нужна-то? Ишь, чего удумала. К дерхам податься… В проводники. Там же одни эти… благородные.

— Не одни, — возразила упрямо Лийка.

— Ну хотя бы грамотные, — мачеха мотнула головой, сдувая прядь со лба. — А ты то? Ни кожи, ни рожи, а куда свинье деревенской к благородным лезть? Засмеют и только.

— Я указ слышала на ярмарке. Там всех зовут.

— Одна беда от этих ярмарок, — мачеха принялась яростно орудовать скалкой, — и всех, да не всех. Нашего брата там точно не ждут.

Но у той, кто железные пруты сгибает, характер тоже несгибаем. И мачеха это прекрасно знала, а потому ворчала больше для собственного успокоения.

Лийка вышла на рассвете. Вдохнула свежий, пахнущий грибами воздух. Дорогу впереди покрывал туман. Лето подходило к концу. Урожай почти собран. Погреб полный. И вроде на новый путь встала Лийка, а мысли еще там, в прошлом: об урожае, скотине, железе, которое должно привезти на буднях.

Лийка постояла, оглянулась на просыпающуюся деревню. Утренний холод пробрался под рубашку, и она поежилась. Топнула ногой, примериваясь к новым ботинкам — мачеха свои отдала: «Хоть босотой позориться не будешь». Из мешка тянуло пирожковым духом: грибным, капустным, творожным и яблочным. Мачеха расстаралась, чтоб не голодала падчерица. И пару копеек выделила из скудных запасов.

Лийка улыбнулась встающему солнцу, стряхнула лишние страхи и поспешила к переправе. Ее ждали дерхи.

Поль стоял перед лавкой сладостей, пока кто-то из прохожих не налетел на пацана, сшиб, еще и обругал. Только тогда Поль очнулся, захлопнул рот. Судорожно пошарил по карманам. Сердце упало… В карманах было пусто.

Поль начал припоминать, где же он так поистратился? И вроде калач лишь купил у ворот. Потом, правда, леденец. Нет, два. Пряник расписной. Еще дудочку. И куклу потешную — на руку надевать.

В душе нарастала паника, и ему срочно захотелось домой, на мягкую перину, к маменькиным пирогам, да варенью.

Разозлился. И вот с чего маменьке вздумалось его из дома выгонять? Ехать в Оскол, благо недалеко, пара часов на извозчике, он и бывал тут много раз. То по лавкам, то на ярмарку. Но всегда с маменькой. А сейчас — огляделся испугано — совсем один. Еще и денег — и ведь казалось, что их много — не осталось.

А все маменька. Когда тот дерх был-то? Который к нему ластиться начал? Полю и десяти не было. Но маменька запомнила и вбила себе в голову, что из него обязательно проводник выйдет. Она потому и науками его не мучала, и ремеслу не обучала, все повторяя, что Поленька в проводники пойдет, а там всему научат.

Поль вздохнул. Была бы его воля — никуда бы не пошел. У маменьки пироги… во рту тают, а как там на чужбине кормить станут, никто и не знает. Может сухари грызть придется, и Поль испуганно погладил свой живот.

Вздохнул. Кинул последний взгляд на лавку сладостей и зашагал к порталу. Денег все равно нет, так хоть сходит прогуляться, чтоб не с пустыми руками к матушке идти. А дерхи… Не нужны они ему. Это все матушкина затея.

— Тетка Матрона. Тетка Матрона, — барабанила в окно Ритха, истово молясь, чтобы соседка была дома.

Сначала было тихо, потом послышалась слабая возня, полыхнул огонек свечи, раздались шаги, окно, наконец, распахнулась, и сонная тетка Матрона высунулась наружу.

— Чего тебе? — спросила недружелюбно.

— Тетка Матрона, возьмите моих на пару дней, — замолила Ритха.

Соседка подслеповато глянула вниз. Там стояли две малышки, поджимая пальцы босых ног, а между ними сидел белый худой кот с подранным ухом.

— Опять отец запил?

Ритха кивнула, уголком рукава стерла набежавшую слезу. Отец был хорошим, добрым, но после того, как зашибло маму, и она умерла, резко сдал. Начал пить.

Ритха боролась. Подрабатывала, где можно. Только отцу становилось хуже. Он начал продавать вещи из дома. Перестал искать работу. Приходил пьяный. Орал, ругался, что дома жрать нечего. Пару раз пытался руку поднять на Ритху, и та сбегала с мелкими, пряталась у соседей.

А потом случилось это. Теплый летний ветер принес надежду в сердце. Поманил за собой, обещая чудо. И она решилась.

Дерха она помнила смутно. Она видела его издалека, когда он важно вышагивал в компании какого-то пацана. Помнила смутно, а вот теплое чувство, коснувшееся сердца, было таким, словно все случилось вчера.

Про указ его величества судачили много. Ритха сама не читала — не умела, но жена трактирщика, когда она мыла у нее посуду, пересказала важное. Ритха тогда от волнения даже тарелку разбила — так руки затряслись, а в сердце поселилась уверенность — она должна попытаться. Но сестренки…

— Тетка Матрона, я их на пару дней вам оставлю, мне сходить кое-куда надо.

Соседка нахмурилась.

— Тебе гулять, а мне их кормить?

— Тетка Матрона, вот, возьмите, — и Ритха дрогнувшей рукой протянула ей обручальное кольцо матери. До последнего берегла — на память. Но ничего ценного больше дома не осталось.

Соседка тяжело вздохнула, посмотрела неодобрительно, точно Ритха виновата в том, что жизнь у нее такая… горькая.

Махнула рукой:

— Ладно, иди. Но возвращайся скорее.

Ритха закивала, наскоро — пока соседка не передумала — обняла сестренок и быстрым шагом — не оглядываясь — зашагала по темной дороге. Впереди, за ночью, лежал Великий Оскол.

— Ну что тут у нас? — Вайнес, потянулся — после дневного сна его разморило — оглядел двор, поморщился. Сегодня было трое. И судя по виду — ни от кого монетки не перепадет. Разве что тот пухлый парень мог догадаться, но нет… Слишком простоват на вид. Одна из девиц сущая оборванка, сидела, поджимая босые ноги под лавку. Вторая — из деревенских. Крепко сбитая, да и ростом создатель не обидел. Лицом, правда, страшновата. Одежда запыленная, видать, издалека шла. Глухоманская.

— Запиши, Стась, трое сегодня, — крикнул он помощнику.

И обратился к кандидатам:

— Правила знаете?

Троица замотала головами.

— Никуда не ходить, ничего не трогать, вопросов не задавать. Скоро должен караван завернуть на отдых. Дерхи вас проверят. Если подходите — отправитесь в питомник. Там сами решат, что с вами делать. Понятно?

Кивнули слаженно.

— Вот и ладно.

И Вайнес отправился на обед.

— Давайте знакомится, — Лийка встала, потянулась, — а то сидеть нам еще пару часов, не меньше. Скучно молча-то. Да и перекусить не мешает.

Парень с девчонкой смущенно отвернулись.

— Ты ешь, а я не буду, — пробормотала девчонка, краснее.

Лийка покачала головой. Немощь, а гордая. Видно же, что голодная. Это вон здоровяк на одних своих запасах неделю без еды проживет — любят, видать, его сильно, раз так откормили, а эта… дыхни и свалится.

— Так, что тут у нас, — и Лийка потянула шнуровку мешка. Заглянула и сокрушенно заявила: — Пропадает. Столько положили, что мне и не съесть.

Парень с надеждой вытянул шею. Лийка оценила его габариты — да в его желудок весь мешок целиком поместится и отодвинулась.

Положили ей действительно много, а в дороге она так нервничала, что есть не хотелось. То ей мнилось, что зря она затеяла путь, то мечталось, как окажется в питомнике, как доверят ей дерха… Как придет она с ним в деревню — вся в шелках, да парче разодетая. Вот мачеха-то ахнет.

— Держи, — протянула девчонке завернутый в тряпицу пирожок.

Представилась:

— Лийка. Из кузнецовских мы.

— Ритха, — отозвалась немощь, вцепляясь в пирожок зубами, точно вечность не ела.

— Поль, то есть Апольярд, — заважничал парень, добавляя басом: — Купеческих будем.

И протянул руку за пирожком.

Лийка отломила половинку — хватит с него — и отдала.

— А у матушки моей пироги, — закатил глаза парень, жуя зачерствевшее в дороге угощение.

— Так почему ты здесь, а не у матушки? — насмешливо поинтересовалась Лийка.

— Так матушка и отправила, — смутился пухляк.

— Эй вы! — во двор влетел богато одетый парень, обдал волной презрения, огляделся в поисках кого-то достойного его слов. Не нашел.

— Где тут старший? — поинтересовался.

Поль замер, с интересом оглядывая богача, а вот Ритха, наоборот, съежилась и постаралась стать незаметной.

— Там ищи, — махнула рукой в сторону пристройки Лийка.

— Деревенщина, — бросил раздраженно богач и зашагал, старательно обходя лужи, оставшиеся после недавнего дождя, к пристройке.

— Нахал, — ругнулась Лийка. Встречала она таких… смелых, пока в нос не получат, а после начинают ныть и маму звать.

Из пристройки вышел парень в сопровождении солдата. Стражник кланялся, что-то почтительно объясняя, потом вынес кресло и установил его в тень.

— Ишь стелется, — сплюнула Лийка, отправляя в рот кусочек сала с хлебом. Вторую половину отдала немощи. А то та выглядела так, словно вот-вот душой за грань уйдет.

Ждать пришлось недолго. По двору прокатился густой, берущий за сердце, звон. Солдат подскочил, унесся в центральное здание, и вскоре из просторных ворот уже выходил караван.

Лийка степенно — кузнецы никуда не спешат — вытерла руки о край рубахи. Обмахнула рукавом рот. Встала, готовясь встретить судьбу. Сердце билось так, словно она мелким молотком оббивала заготовку. Ладони вспотели, по спине потек пот. Она ни разу не боялась — даже с моста в реку сигать — а сейчас трусила.

Дерхов было двое. Черный и рыже-желтый. Оба здоровые, нереально красивые. Шелковые шкуры блестели на солнце. Гривы заплетены косичками. Под шкурой перекатываются мощные мышцы. Откормленные зверюги, — с уважением подумала Лийка.

Дерхи прошлись по двору. Оскалили зубы на вставшую у них на пути лощадь и, казалось, не обращали никакого внимания на толпящихся вокруг людей.

— Вот, господин проводник, все как положено, — стражник усиленно гнул спину, — четверо кандидатов. Точнее один, а трое так… И смотреть нечего.

— Ну-ну, — насмешливо ответил некто невидимый за спинами людей.

Рядом внезапно ойкнули. Лийка скосила взгляд. Рыжий дерх тыкался в колени к немощи, а та застыла с таким лицом, точно восставшего родственника увидела.

— Дуреха! — беззлобно ругнулась Лийка и приказала: — Погладь хоть.

Немощь осторожно прикоснулась к гриве.

— А они людей едят? — спросил, отвлекая от зависти в сердце, парень.

Лийка обернулась. Черный дерх сидел рядом и смотрел изучающе.

— Кис-кис, — неловко позвала Лийка, ощущая себя где-то на грани встречи с живым чудом.

И он подошел. Величественно наклонил голову. Позволил себя погладить. И Лийка, замирая от восторга, прошлась по гриве, зарылась пальцами в шелковистую шерсть.

— Давай, — подбодрила парня, — ты тоже сможешь.

Тот нерешительно протянул руку. Дерх сначала сморщил нос, но потом ткнулся носом в ладонь. Лизнул.

— Во! — обрадовался парень. — Матушкиными пирогами пахнет. Я ж говорил, что они у нее вкусные.

— Пропустите, да пропустите же!

К ним пробился богач. Глянул уничижительно, что они попятились, но дерхи вдруг вздыбили шерсть, оскалили зубы.

— Все, свободен, — положил ему ладонь на плечо невысокий мужчина в форме проводника, приказав остальным: — А вы трое — за мной.

***

Вот чего полюбилось Анди в этом странном, наполненном водой и зеленью крае, так это верховая езда. В племени лошадей не держали — уход сложный, и на лошадь она впервые села здесь, в Аргосе. Села и сразу влюбилась: в подаренного ей черного как ночь скакуна, в его быстрый бег и веселый нрав, а еще в готовность нестись туда, куда хозяйка пожелает.

Они и носились по дорогам, вздымая пыль или рассекая копившийся по утрам в лощинах туман. Охрана ругалась. Пыталась образумить, но Анди, не понимавшая, зачем за ней всюду таскается толпа суровых мужиков, лишь смеялась и предлагала не отставать.

В это утро она снова в гордом одиночестве добралась до питомника. Осадила коня у начавших открываться ворот. Оглянулась, улыбнулась довольно — охраны видно не было, отстали. Потрепала Бурю по холке. Похвалила:

— Молодец.

Взгляд скользнул по обочине, и Анди нахмурилась.

— Как прогулка, ваша милость? — склонился в поклоне стражник. Рядом топтался аж целый отряд солдат.

— Почему они здесь? — спросила вместо ответа Анди, указывая на стоящих на обочине людей.

Солдат пожал плечами, мол, почем мне знать. Брезгливо поморщился. Высказал предположение:

— Милостыню просить пришли?

Крепко сбитая девчонка на вид чуть старше Анди полыхнула лицом. Шагнула вперед, сжимая кулаки, и бросила гневно:

— Врет! Мы в питомник пришли поступать.

За спиной Анди раздались насмешливые смешки.

— Пришли они. Босиком. Ага.

Анди прикрыла глаза, приказывая себе успокоиться. Она! Три дня! Уговаривала хлюпающий водой ветер привести нужных ей людей, а эти…

— Кто, — повернулась к весельчакам, — решил оспорить мой приказ?

На ее лице, видимо, промелькнуло нечто такое, что солдаты дружно сделали шаг назад.

Анди терпеливо ждала ответ.

— Так это, — промямлил старший, — уже пришли там. Кандидаты, ага. Ждут вас. А на этих распоряжения не было.

И добавил веско, с солидностью знающего наизусть устав служивого:

— Не положено у нас с улицы пускать. Иначе зачем нам здесь в охране стоять?

И вроде правильные вещи говорил, но взгляд отводил в сторону.

Анди прикусила губу, сдерживая рвущиеся наружу злые слова. Но солдат прав. Они здесь выполняют приказ, и надо говорить с тем, кто его отдал.

Босые ноги их, видите ли, не устраивают. Дерхам плевать на положение хозяина. Они будут рады любому, вне зависимости от того, сколько монет болтается в кошельке. Но вот людям не все равно…

— Понимаете, госпожа Анди, — объяснял ей существовавшие правила приема в проводники Листах, — мы в принципе принимаем всех, но прежние владельцы проводили жесткий отбор. Условиями были здоровье, грамотность, честность, предоставленные рекомендации от церкви, из органов власти. А так как работа была высокооплачиваемой, на нее охотно шли и разорившиеся аристократы, и вторые, третьи сыновья, оставшиеся без наследства, ремесленники, купцы. Потребность в новых проводниках была небольшой, отбор проводили раз в год. Приходили сотен пять человек на два-три места. Их сначала проверяла охрана, а оставшихся дерхи. Из пары сотен всегда кого-нибудь выбирали. Но отборов мы не проводили со времени гибели Гарванских. И не уверен, что они нужны сейчас. У нас уже есть проводники без дерхов. Но если вы уверены, что сможете найти тех самых…

Анди стиснула зубы. Она уже нашла, но их оставили за воротами. Интересно, кто же ждет внутри?

— За мной, — скомандовала трем, жавшимся к обочине, кандидатам.

— Ваша милость, зачем пешком-то? — понеслось в след от опомнившихся солдат. — Давайте мы сами их доставим. Что вам ноги-то бить?

Ноги бить? Этих вояк бы в пустыню по барханам побегать. Вот где ноги убиваются. А здесь, на ровной, выложенной каменными плитами дороге, не ходьба, а сплошное удовольствие.

За спиной послышался цокот копыт — охрана догнала, и на дороге стало оживленней.

До центрального двора они добирались под злыми взглядами едущей следом охраны, гости пару раз спотыкались, оглядываясь на суровых мужей. Анди же наслаждалась погодой. Ветер пах прохладой, в нем было обещание скорых дождей, а еще радость дерхов, запах скошенной травы и аромат грибного супа с кухни.

На площади перед главным входом их ждала приличная толпа. Пришедшие явно попытались предстать в лучшем свете. Дамы нарядились в модные платья, под солнечными лучами сверкали драгоценности, мужчины щеголяли в костюмах, не всегда новых и, судя по размерам, не всегда своих. Питомник вспомнил традиции отборов Гарванских.

— Ваша милость, — навстречу ей, сияя улыбкой, спешил Листах. Дошагал, обвел взглядом счастливого родителя, испугано округлил глаза, нагнулся и прошептал:

— У вас волосы растрепались, и пуговица расстегнута.

Анди досадливо дернула плечом. Она же с прогулки.

— Зачем они здесь? — спросила, указав на толпу.

— Не волнуйтесь, — попросил он, хотя Анди ни капли не волновалась, — они подождут, пока вы приведете себя в порядок.

— Уважаемый, — разозлилась внезапно Анди, которой было совершенно все равно на неподобающую прическу, переживут как-нибудь ее встрепанный вид, — с каких пор питомник берет оплату за вход? У нас новые правила, о которых я не знаю?

Листах смутился, покраснел. Бросил изучающий взгляд на троих людей за ее спиной, которые с ошалелыми глазами оглядывались по сторонам, посмотрел с досадой на скрывающиеся за деревьями ворота.

— Прошу прощения, упустил этот момент. Исправим.

— Старшего караула сюда, — приказал он одному из охранников, и тот послал лошадь галопом обратно.

Стражник прибежал быстро. Замер, тяжело дыша.

— Уволен, — махнул рукой Листах, — вместе со всем нарядом.

— Как? — выдохнул, помертвев, солдат.

— Ты приказ слышал? — спросил Листах. — Пускать после проверки всех. У них знак с собой был?

Солдат кивнул, не решаясь врать.

— Оружия не было. Так почему не пустили?

Листах, скривившись, посмотрел на опустившего голову солдата.

— Простите, — покаянно проговорил, обращаясь к Анди, — мы этих с городских ворот сюда поставили. Привыкли там мзду брать. Больше не повторится, обещаю.

— Хорошо, — проговорила Анди, давя чувство жалости. Они давно договорились, что в вопросах безопасности Листах главный. Если решил уволить, значит, так надо.

— Давайте быстро разберемся с этими, — кивнула на собравшихся, — а потом займемся новенькими. Вы, — повернулась к троим, — отсюда ни шагу, иначе дерхов за вами следом пущу. Понятно?

— Мы присмотрим, — пообещал Листах, разглядывая гостей со странным чувством — словно обнаружив полезного жука у себя в тарелке.

— Кхм, — кашлянула Анди, выходя в центр двора. Ей в руки лег список кандидатов. Гул голосов тут же стих. Кто-то поклонился, кто-то попытался присесть в реверансе. Анди, не обращая внимания, изучала фамилии, род деятельности, возраст. Похоже, Листах, втихаря, уже произвел свой отбор. Но надо признать, что аристократов среди собравшихся было немного, а вот купечество — представлено широко. Ведь дерхи — это прямая прибыль.

И Листах в чем-то прав. Просто проводники им не нужны. А ветер… Она прислушалась. Ветер говорил о четверых, а тут замолчал… словно в рот воды набрав.

— Доброе утро. Меня зовут леди Анди-Риэль. Я хозяйка питомника и мне требуются помощники, чтобы обращаться с дерхами. Сейчас сюда приведут зверей. Ваша задача указать мне на беременных самок. У вас будет одна попытка. Это условие, — она повысила голос, повернулась к троим, жавшихся в стороне, — касается всех.

Вытянутое лицо Листаха было полно столь искреннего удивления, что Анди стало жаль главу гильдии.

— Не волнуйтесь, все будет по-честному, — успокоила она мужчину.

Привели дерхов. Они немного нервничали из-за бантов с номерами, которые им повесили на шеи, но Анди попросила потерпеть.

Подозвала Ночь. Обняла за шею и предложила выбрать себе того, с кем ей будет так же хорошо, как с Анди. Дерха недовольно лизнула ей лицо, мол, чего удумала хозяйка.

«Вас много, — возразила мысленно девушка, — я одна». Дерха задумалась. Кивнула. Махнула хвостом. Куснула за плечо еще одну будущую мамашу. И они вместе отправились на обход.

Кто-то пытался гладить дерхов, кто-то играть, кто-то тянул руки щупать, и этих глупцов отправили на перевязку к лекарям.

Сделавшие выбор шли к слугам, и те ставили номер дерха напротив фамилии кандидата. Лишь трое приведенных ее гостей не решались озвучить свой выбор.

— Мне кажется, они не уверены в цифрах, — высказал мудрое предположение Листах.

— Пусть тогда пальцем покажут, — приказала Анди.

Бросила взгляд на финальный список. Покачала головой. Больше половины приписала беременность самцам. Остальные…

— Диттарг Фан Ровен, — зачитала фамилию.

Вперед вышел высокий симпатичный парень.

— Третий сын графа Ровена, — зашептал на ухо Листах, — прекрасная родословная, хорошая семья, отличный выбор.

— Вы приняты, — сказала Анди, едва сдерживая усмешку. Впрочем, родословная порадует его величество. Побудет сладкой пилюлей после того, как он узнает о других.

— Всем остальным предлагаю покинуть территорию питомника.

Народ недовольно загудел, но дисциплинированно поплелся к воротам.

Анди указала взглядом, и дорогу трем ее гостям преградили слуги.

— А вам сейчас покажут комнаты, дадут отдохнуть с дороги и, — она со вздохом посмотрела на бледную девчонку, — накормят.

— Нас взяли? — недоверчиво спросила вторая.

— Вы приняты, — кивнула Анди, развернулась было, но ее остановил крик:

— Госпожа!

Повернулась. Бледный недокормыш валялся на коленях.

— Я отработаю, своей едой делиться буду, в комнате кровать уступлю, только разрешите сестер забрать сюда. Сироты мы. Мать умерла, а отец… — и девчонка поникла, уставившись на землю.

— Согласно правилам, — начал было Листах, но Анди перебила.

— Сколько им лет? — спросила.

— Пять, — ответила девчонка.

— Дайте большую комнату с тремя кроватями, — распорядилась слугам, — кормить с общего стола. Никаких дележек еды! И никакой работы. Пусть учатся. Потом пристроим.

— Спасибо! — девчонка попыталась подползти, чтобы поцеловать край Андиных штанов, но та возмущенно зашипела:

— С ума сошла? Быстро встала. Саму никуда не отпущу. Сейчас записку слугам надиктуешь, отнесут. Вещь свою дай. Приметную. Адрес скажешь, их привезут. А теперь — на кухню живо. Отъедаться.

— А ты, — она оглядела пухлого парня, поморщилась. Ветер сомневался. Пел об озере, ставшем болотом, но Анди посчитала, что воду можно очистить, — готовься. Через пару дней отправишься со мной. Надо кое-кого навестить.

— Жарк, — подозвала слугу, — принимай к себе. Вместе со мной в Валию пойдете. А там посмотрим, что из него выйдет.