Глава 4.1
Мадам Ирис, седоволосая пышногрудая ишмирка с кожей цвета крепкого кофе, была новой работнице совершенно не рада. Когда в “Дымчатый сапфир” под самое утро ввалилился виконт Дэ Арне, со своими опьяненными кровью и грязным триумфом горлопанами-приятелями, она доблестно попыталась выставить всех вон. Но, получив от Люмьена тугой кошель делариев, тут же присмирела и согласилась по крайней мере выслушать незваных гостей.
По началу женщина еще придерживалась своего мнения. Они с виконтом яростно спорили, перекрикивая друг-друга так, что на лестице из гостиной в спальни начали появляться все новые и новые сонные работницы “Дымчатого сапфира”. Но мадам Ирис это быстро пресекла, разогнав девушек обратно по их комнатам с помощью крепкого словца и кожаной плетки, которую для устрашения всегда носила на своем широком поясе.
Еще ли один кошель золотых или желание как можно скорее вернуться в теплую постель досматривать сны было тому виной, но в конце-концов женщина сдалась. Щелкнув пальцами и устало махнув рукой на бледную, как смерть, на ногах не держащуюся девицу, она подозвала сонных охранников своего борделя и велела им тащить бедняжку в подвал, да сажать на цепь. Потому что иначе от Люмьена, распаленного триумфом над своей обидчицей, и жаждущего немедленно заполучить свой трофей, было не осадить.
— Виконт, мне, как никому другому ясны ваши чаяния! - ласково промурлыкала ишмирка, преградив путь раскрасневшемуся от возмущения мужчине, - Но кто срывает недозрелый плод, тот никогда не вкусит его сладости. Раз решили мне ее доверить, так доверьте! Уж поверьте - я и не таким коготки, да острые зубки обламывала. Я-то знаю… я по глазам натуру вижу! Хотите, будет с руки вашей есть? Хотите ноги будет целовать и за каждый плевок или оплеуху спасибо говорить? Будет! Только дайте срок… ну, а если просто трахнуть ее хотели и у пристани выбросить, так зачем же будили тогда меня в такую рань? Справились бы сами и при том бесплатно!
Слова темнокожей хозяйки борделя подействовали на Люмьена лучше зелья благости и смирения - мужчина разомлел, расхохотался и, не переставая улыбаться широко и мечтательно, пригрозил мадам пальцем.
— Смотри мне, что б так и было! Если эта сука с руки есть будет… хэхэ… тогда подожду. Но не затягивай! Делай что нужно, а если все как говоришь выйдет, уж я не поскуплюсь, ты меня знаешь.
— Ну, разумеется! Даю вам честное слово, господин мой…
— Честное слово шлюхи? - Прыснул Дэ Арне едко оскалившись, - Нет уж, оставь себе. Я, если облажаешься, возьму с тебя твоей шкурой. Коль скоро от нее что-то останется, после того как я спущу на тебя и твоих девок своих собак.
Сказал, как выплюнул, и, не прощаясь, направился к выходу под одобрительные смешки своих лизоблюдов.
***
Нузет Бравуа.
Кертон Флеви.
Костар Делью… и еще четверо стражников-пикейщиков, имен которых Ангелика не знала, но лица… их лица она навсегда запомнила! А значит и им не уйти от наказания. Не скрыться от гнева, от ярости, которая ядовитой смолой стекала теперь изнутри по стенкам ее грудной клетки, в которой больше не билось полное любви и радости сердце. Оно замерло, секунды отсчитывая до свершения кровавой мести.
Они все причастны к убийству ее отца. Они соучастники жестокой и грязной расправы над честным именем ее семьи, которая верой и правдой служила королю… Да, и Гвендоэле Рыжебородый тоже причастен. Глупый слепец! Как можно было без суда и следствия осудить на такое? Как можно было поверить негодяю графу Де Арнэ, ведь у этого сухопутного червя на морде лица написана вся его гнусная суть!
Она отомстит. Убьет всех их… нет, хуже! Сживет со свету, заставив умолять о смерти, как о миге избавления…Но страшнее всех будет страдать Люмьен. Достав нож в ту самую ночь, он буквально подписал себе смертный приговор. Мерзкий, бесчеловечный ублюдок... разве была в смерти ее старика-отца ему хоть какая-то выгода, кроме удовлетворения собственного извращенного я? Нет. Нет и еще раз нет! А потому, он больше всех других заслуживал страшных страданий до последнего удара своего черного сердца.
Думая об этом, Ангелика подняла руку, скованную тяжелой цепью, к узкому оконцу под потолком комнаты, в которой ее заперли и, показав кулак убывающей луне, сжала его так сильно, что ногтями вспорола себе кожу на ладони.
— Клянусь тебе честью! Ты, вечная, негасимая… и если я умру, прежде чем исполню обещанное, ходить мне до конца времен в твоем свете бледным призраком. Выть, страдать и греметь цепями, не зная покоя меж землей, небом и Недремлющем Морем!