Глава 4.2

День, ночь и снова день она провела в одиночестве своей темницы - маленькой душной комнатки в подвале дома утех мадам Ирис. Единственный источник света и свежего воздуха - окно под самым потолком, единственный способ не сойти с ума от горя - думать об отмщении.

Ангелика оторвала лоскут от своей ночной сорочки, испачканой пылью и отцовской кровью, скрутила из него прочный жгут и намотала на руку, решив что попытается наброситься на первого, кто спустится к ней. Спрячется за дверью, накинет его на шею и будет тянуть на себя, пока ее надзиратель не перестанет сопротивляться. Убивать не обязательно, нужно только лишить чувств! Она же не зверь и не станет уподобляться Люмьену. Ей нужна именно его жизнь... ну, и еще жизни нескольких уродов.

В какой-то момент усталость все же начала давать о себе знать и Ангелика в минуты раздумий стала проваливаться в небытие, всякий раз вздрагивая от любого шума, будь то крик чайки за окном или мышиный писк где-то за стенами ее жалкой темницы, и просыпаясь. Однако, когда момент которого она с таким нетерпением ждала наконец наступил, ее руки сами собой опустились, спрятав веревку за спиной.

Цепи, сковывающие ее запястья, тихо звякнули, заставив долгожданного надзирателя испуганно охнуть и обернуться к девушке притаившейся за дверью. А точнее надзирательницу. Болезненно худенькую девушку лет восемнадцати, с длинными сальными волосами землистого цвета убранными в гульку на затылке и такими огромными карими глазами, что остальные черты ее заостренного лица казались до нелепости маленькими.

— О-ой! - выдохнула пигалица, отступив к противоположной стене и едва не выронив деревянный поднос с тарелкой и железной кружкой, наполненными чем-то съедобным, - слышь та, не надо так! Я ж пугливая. Могу и в нос дать со страху.

Как бы ей не хотелось сохранить самообладание, но едва почувствовав вкусный аромат чего-то съестного, наполнявшего тарелку, Ангелика к своему позору не могла больше глаз отвести от подноса в руках девушки.

Проследив за взглядом пленницы, та криво ухмыльнулась своими тонкими губами, продемонстрировав кривые зубы и, совершенно не страшась ее, сделала несколько шагов по комнатушке, чтобы поставить поднос на постель. А точнее нары, прибитые к стене, на которые все же из жалости был наброшен жесткий матрас набитый сеном и замызганное, пахнущее сыростью, шерстяное одеяло. Им Ангелика, страдая от брезгливости, все же укрывалась прошлой холодной ночью.

— Слышь та, - фыркнула девушка, уперев руки в бока и снисходительно окинув взглядом пленницу от растрепанной макушки до босых, перепачканных кровью и пылью пят, - а ведь не соврали, чё.

— В смысле не соврали? - сквозь зубы осведомилась Ангелика, стараясь при этом не вдыхать будоражащий нервы и до боли ранящий гордость приятный аромат горячей пищи.

— Красивая ты, вот че. Вон, носик какой, ага! Такой же хочу… Еще губки эти… эх, и волосы… - с каким-то странным благоговением прошептала пигалица. - И фигурка ладная. О, слышь ты, а зубы целы? А ну покажи, хочу как смотрятся посмотреть?

Девушка вздернула подбородок и в возмущении раздула ноздри - что это еще за требования? Она что же, лошадь на торгу, зубы этой оборванке показывать?!

— Да ты не дуйся так. Я ж для интересу! - Добродушно хохотнула пигалица и, словно передразнивая Ангелику так же горделиво дернула подбородком и посмотрела на пленницу сверху вниз - Я, чтоб ты знала, тоже может скоро красавицей стану, да.

А потом вдруг палец к губам приложила и на секунду подошла к двери, прислушиваясь. Уже оттуда сказала доверительным полушепотом, явно хвастаясь и испытывая от этого несказанное удовольствие.

— Мне мадам Роза за мою помощь обещала. Я, что б ты знала, у ней за правую руку! Точнее… она вообще без меня, как без рук, ага. Ну, еще бы! Ей же и носа на улицу казать нельзя, а как без помощи в таком деле? Я ей и за повариху и за экономку. Вот, она меня к себе и заберет скоро из этой богодельни. Сделает меня красавицей, а уж я тогда… эх, заживу!

— Зачем ты мне все это рассказываешь? - недовольно выпалила Ангелика, прикидывая между тем, стоит ли все же кинуться на эту дурочку и есть ли у нее чем отпереть замок на тяжелых цепях.

Пигалица от такого вопроса внезапно замерла, призадумалась и затылок почесала, недовольно нахмурив еле заметные брови.

— Что б ты спрашивала… и, слышь та, нос не задирала. Я ж говорю, почище тебя красавицей стану! Первой куртизанкой в Маноре заделаюсь! Мужики, хоть графья, хоть прынцы стелиться перед моими ножками будут и все красивые, как на подбор, а я еще и выбирать меж них стану, вот как!

Что-то черное всколыхнулось у Ангелики в душе от этих слов, захотелось даже не послать эту дуру обратно в село коз пасти, а еще и пнуть вдогонку побольнее - так мечтательно она говорила о позорнейшей из профессий, которую ей самой ублюдок Люмьен определил в наказание за строптивость.

— Вот тебе совет, красотка, когда наконец рак на горе свистнет и ты краше дев эльфийских станешь, забудь как раскрывать рот. Сможешь притвориться немой, может и сбудется о чем желаешь, а если нет то никакое милое личико тебе не поможет, с такой помойкой на языке.

Пигалица охнула и прикрыла рот ладонью, будто оттуда и правда разило мусорной кучей. Но не заплакала и вроде бы даже не обиделась. Задумалась только, а потом как-то странно, заискивающе взглянула на пленницу снизу вверх, сказав:

— Ваша правда, госпожа. Ну, а чё? Не учена я грамоте. Какая мне грамота, если я сирота и у тетки своей, суки злющей, в свинарнике выросла. Она ж, ведьма, меня даже на Вальдосову субботу в дом к обеду ни разу не звала! А как восемнадцать годков стукнуло в бордель к мадам Ирис на сдачу от трех хрячьих тушь отдала, черной работой заниматься. Так та еще и брать не хотела…