12. Неожиданность

Вот честно, я даже не сразу сообразила, что такое попало мне в руки. Но всё же зацепилась взглядом за фамилию — так-то у меня пока ещё нет на эту фамилию безусловного рефлекса. Точнее, есть, но — у памяти тела? Или как это ещё назвать? То, что там ещё оставалось внутри от той, здешней Ангелины, дёрнулось. И даже можно сказать, беззвучно завопило.

Пётр Андреевич, говорите? Дедушка, однако? И… какого чёрта?

Видимо, на лице моём написалось что-то нехорошее, потому что я услышала какое-то бурчание, недовольство, возмущение… пока ещё не выраженное в словах, не произнесённое, но — уже готовое пролиться. Однако мне сейчас море было по колено.

— Откуда у вас эта вещь? — спросила я у Михаила Кирилловича.

Просто спросила. Дрожащим тоненьким голосом, совершенно не производящим впечатления.

— А тебе какое дело? — он, кажется, тоже пока ещё не понял, что произошло.

— Это… не ваша вещь, — тихо, но настойчиво проговорила девочка, то, что осталось от той несчастной Ангелины.

Девочка, которую не сказать, чтобы баловали, но любили и заботились. Как могли, как умели. И уж наверное, что-то рассказывали о семье — не только материнской, но и отцовской тоже. И наверное, она знала, кто таков этот Пётр Андреевич и по какому поводу ему подарили эту штуку. Штука, к слову, тяжёленькая, ещё, поди, литая, серебряная, наверное, превосходительствам что попало не дарят?

— С чего ты взяла? — продолжал переть буром Михаил свет Кириллович.

— С того, что тут подписано, вот! Вы у папеньки моего это взяли, да? Пока мы его хоронили, вы в его вещах рылись?

— Ты что несёшь, — попытался было он притормозить меня, но куда там!

— Вы вор, Михаил Кириллович, — сообщила я ему в полной тишине — люди вокруг в изумлении слушали всё это. — Вы взяли вещь, которая вам не принадлежит, хотя не имели на то никакого права. Вы обокрали покойника.

Я смотрела ему прямо в глаза и потихоньку, по небольшому шажочку наступала на него. Он попятился.

— Рехнулась, да? Уберите от меня эту сумасшедшую, — Михаил Кириллович только головой вертел, довольно беспомощно, к слову, вертел.

— Ангелинушка, стой, — кажется, это Матрёна.

— Да остановись ты, куда прёшь!

— Акулька рехнулась, смотрите все!

— Загрызёт Михайло Кириллыча, как есть загрызёт!

— Спасайте, сам-то не справится!

— Сам только серебро у покойников тащить!

— Покойник-то придёт и спросит, он же, говорят, колдун был! Али зазря треплют?

— А Михайло Кириллыч-то в штаны и наложит!

— Смотрите, кто кого!

— Что за шум, а драки нету? — вездесущий Кирила Евсеич прибыл на поле битвы с запозданием и потребовал пояснений.

И ему тут же в множество голосов радостно рассказали:

— Михайла Кириллыч спёр у колдуна, Дарьи Кирилловны, царствие ей небесное, покойного супруга, какую-то колдунскую штуку, а дочка егонная это дело просекла и призвала его к ответу!

— Да это Дашкина дочь взбесилась, её собака бешеная покусала, не иначе, — пытался отболтаться Михаил Кириллович, но как-то неубедительно.

Может быть, как раз потому, что никакой поддержки ему не случилось?

Послушай я тогда повнимательнее, поняла бы, что и Мишеньку распрекрасного в доме не любят, и скажи я иное и иначе, дальше всё тоже повернулось бы по-другому. Но мною в тот момент владела та, мелкая несчастная Ангелина, которую лишили всего, и даже не дали отгоревать и оплакать отца, и вот она видит предмет, явно знакомый ей и явно связанный с той, прошлой жизнью, у чужого человека, и просто бьётся в истерике.

— Вы тут главный, да? — я отвернулась от Михаила Кирилловича и попёрла на его отца. — И скажите тогда ему, можно воровать или нет! И кто он после такого! Или что, главный только над бессловесными, а своих не трогаете, какими бы гнилыми и подлыми они ни были? — мне не то, что не было страшно, мне вообще было в тот момент никак, только бы выплеснуть всё то, что назрело внутри, и рвалось наружу.

— А ну тихо, — прикрикнул Кирила Евсеич на нас на всех. — Молчать!

И стало тихо. Не шептались, только глазами друг другу показывали — гляди, мол, что творится.

Я тоже молчу, стою, дух перевожу.

— Акулька, девка бестолковая, опять ты впуталась куда-то, — вздохнул Кирила Евсеич. — Чего стоим, дела нет никакого, что ли? — оглядел грозным взглядом собравшееся местное население. — Коли нет, так найду сейчас, рады не будете!

Конечно же, всех бездельных как ветром сдуло. Остались Ульяна Федотовна, её ближние, Фрося, Наташа и Михаил Кириллович. Танька тоже попыталась сбежать, но Кирила Евсеич не дал — схватил за шиворот и затормозил.

— А ну, стой, чует моё сердце, без тебя сызнова не обошлось, — оттолкнул он её к стене. — Ну девки, ну бестолковки, ну задам я вам, долго будете помнить! Много воли взяли, да? Михаил, ты-то как в эти бабьи дела замешался?

— Так, что он вор, — выдохнула я в полной тишине. — Взял у моего отца вещь, которая никак ему не принадлежит.

— Молчи, Акулька, теперь уже сам разберусь. Тебе бы язык-то придержать, про отца-то твоего, который долгов оставил больше, чем имущества. А ты, Михаил, говори, как на духу — что там ты взял и почему от меня скрыл?

И так зыркнул на сына, что тот смешался.

— Ну красивая же вещь, подумал — чего добру зря пропадать, вот и взял. Там и вправду надпись дарственная, вдруг бы с ней не купил никто, если деньги выручать? А в переплавку нести, так половина стоимости пропадёт, это ж того, искусство!

Я закрыла несчастный портсигар и посмотрела на крышку. Искусная тонкая чеканка — башня, словно вырастающая из пригорка, а тот пригорок обхватил своими кольцами могучий змей, и голову сверху на те кольца положил. Красиво.

Правда, дальше ничего рассмотреть не вышло, потому что Кирила Евсеич выхватил портсигар из моих рук и велел:

— В тёмную ступай! Потом с тобой разберёмся!

И ещё развернул и в спину меня подтолкнул.

Пришлось идти. Я конечно, обернулась, посмотрела на деда — но тот только притопнул — мол, сама добром не пойдёшь, так понесут. Я не хотела, чтобы понесли, и пошла сама, но как только за мной захлопнули дверь и задвинули засов — Фрося лично — так я упала на лавку и разревелась. Потому что очень уж несчастной и беспомощной ощущала себя в тот момент. Никто и звать никак. Кто как хочет, так и зовут. И все только и ищут случая, чтобы лишний раз задеть да подковырнуть. Ладно Наташа с Танькой, дурищи эти, они малолетки глупые, да и всё. А вот почему взрослые тоже ведут себя, как те же малолетки в лагере?

Ревела я долго, потом просто сидела, таращилась в темноту. Ну как в темноту — полумрак, немного света в щель под дверью проникает, там окошко рядом в коридоре. И слушала, что происходит снаружи. Но этот отнорок далеко от обычных путей по дому, и сюда обычные звуки почти что и не долетают, разве что кто примется ругаться, но сегодня, подозреваю, все будут тише воды, ниже травы. Всю норму скандалов я уже выбрала на неделю вперёд.

Впрочем, ещё сумерки не наступили, а Фрося уже пришла за мной.

— Выходи, быстро. Иди молча и не вздумай дерзить, — дала мне она доброе напутствие, прежде чем выпустить и запереть дверь.

Пришли мы, ожидаемо, к дедову кабинету, она втолкнула меня внутрь, но сама со мной не пошла. Закрыла снаружи дверь за моей спиной.

Я взглянула — сидит Ульяна Федотовна, губы поджимает, сидит Мишенька Кириллыч, злющий-злющий, и Кирила Евсеич — смотрит недобро, ну да он всегда так делает.

— Ну что, Акулька, наскребла на свой хребет? Мишка тоже наскрёб, не огорчайся, и Наташка с Танькой. Была бы умная — пришла бы ко мне, поклонилась да сказала тихонечко — мол, так и так, дед, видела я у Михаила портсигар другого моего деда, а нельзя ли мне его обратно получить, всё ж наследие моё и памятка родовая, другой такой нет. А я бы послушал тебя, подумал, и скорее всего, Мишку встряхнул бы и отдал тебе твою памятку, играйся. Но ты заместо того орать взялась, скандалить, и Мишку на весь дом позорить. Не за то наказываю, что Мишку обвинила, а за то, что не думаешь и дел своих решать не умеешь, а только орать да скандалить. Глядишь, научишься наконец, чай, не маленькая уже, в деревне таких уже замуж отдают. А куда тебя такую замуж, позора не оберёшься потом с таким замужеством, никакому приличному человеку тебя не предложить. А просто так кормить — не в моих правилах. И значит, будешь учиться. Не научишься — тебе же хуже, будешь, как мать твоя, своевольная — кончишь так же. А научишься — там, глядишь, и сама поймёшь уже, что да как в этой жизни. Ты, Акулька, в целом неплохая, но дурная, а нельзя тебе дурной быть, долго не проживёшь. Поэтому терпи, страдай и учись. Вот она, памятка твоя, потом заберёшь, — и вправду, показал на лежащий на столе портсигар. — Михаил, ступай к себе, потом договорим. И пока тоже подумай, как отрабатывать будешь свой промах. Ты же, Акулька, иди сюда и стань ближе.

Я ничего не поняла, но вдруг из-за спины моей появился стоявший где-то там, у дверей, Демьян, схватил меня, согнул, опер на стол и задрал верх от «парочки» вместе с рубашкой. Я заорала — потому что это уже за гранью добра и зла, как по мне, но ладонь зажала рот, и осталось только мычать и дёргаться… и снова вопить, когда спину обожгло болью. А потом ещё и ещё.

Я вопила, извивалась, пыталась вырваться… а потом внутри меня что-то лопнуло, и напугало почище розог Кирилы Евсеича. Как будто сломалось, или порвалось, или рассыпалось от переизбытка боли. И меня разом накрыло другой болью, в сто раз сильнее, и ещё холодом — да не тем, что стоял уже который день на улице и щипал за щёки, если я выскакивала вытряхнуть половички, а каким-то совсем иным, как будто предвечным и неодолимым, тем, что не победить, чему нет названия ни на одном человеческом языке. Я перестала орать и обмякла, неспособная бороться с этой новой напастью, и будто в отдалении услышала голоса:

— О, ты глянь, Ульяна Федотовна, дошло до неё, дошло наконец, что если не противиться, то и не так больно будет, и не так тяжко. Зря говоришь, не безнадёжная она у нас, а с пониманием, и характер наш, апрелковский, а не этих безмозглых революционеров, — говорил тем временем Кирила Евсеич.

Перевёл дух и ударил меня снова, и тут запоры слетели и плотину прорвало.

Я ощущала себя сосудом, у которого вынесло дно, и что-то, чем был он наполнен, теперь хлестало наружу со страшной мощью. И щепкой, которая крутится в водовороте того самого, и не имеет ни силы, ни воли, ни возможности прекратить это. И проводником, который сделал что-то грандиозное, и утратил контроль над тем, что делал, и теперь может только смотреть, как эта самая грандиозная волна захватывает мир, и понимать, что он ничего, ничегошеньки с этим сделать не способен.

Я услышала, как завизжала Ульяна Федотовна, как заматерился Демьян, и даже железный Кирила Евсеич тоже что-то завопил. Но мне уже не было дела до них, меня поглотила чёрная бездна.

О нет, она была не просто однородно чёрной, внутри неё различались оттенки серого. То, что жило здесь, радостно приняло меня, и торжествующая приветственная песнь раздалась сначала тихо, но с каждым звуком, каждым аккордом становилась она сильнее, мощнее, и громче. Мне здесь рады, меня здесь ждали, и теперь рассказывают, как мне будет хорошо и как меня здесь будут любить.

Мне даже показалось, что я различаю какое-то движение и какую-то жизнь в этих оттенках серого, и готова идти дальше, вниз и вглубь, и больше узнавать и понимать… но внезапно всё закончилось и меня всё равно что выбросило в обыкновенный мир.

Разлепляю глаза, ничего не понимаю. Что случилось-то? Почему я лежу на полу, одежда моя в беспорядке, спина нещадно болит, и сил нет совсем, будто разом их из меня вынули, и ничегошеньки не осталось?

— Вот припадочная-то.

— Бес вселился, не иначе.

— Да плюнь, какой там бес!

— Какой-никакой, а Кирила Евсеич крепко струхнул, хорошо, Аксинья спросила, на ней ли крест, а как сказали, что шнурок развязался и крест на пол упал, так и сказала немедленно поднять и ей вернуть. Кирила Евсеич так сделал — и тьма из неё лезти перестала!

— Кто мог подумать-то, скажи! Чтоб в соплюхе мелкой столько темнотищи! Как в её помещается-то, скажи! Вот же проклятущая!

— А ну, молчать! — это уже Кирила Евсеич. — Вон отсюда, все. Демьян, живой? Ноги держат? Вот и ладно, бери её и тащи в комнату.

— Там же Наташка.

— Наташку в тёмную гони.

Меня подхватывают и несут, и более я о том дне не помню ничего.