11. Трудотерапия и последствия

Дорогая бабушка в первый же следующий день перекроила наше с Наташей жизненное расписание. В первой половине дня мы по-прежнему должны были заниматься с Василием Игнатьевичем, а после обеда — делать домашку и работать по дому. Наташа попыталась захныкать — мол, она заданное сделать не успеет, но Ульяна Федотовна на удивление не поддалась — и сказала, что если постарается, то успеет. Наташа только вздохнула.

Я же ничего говорить не стала, по моим меркам нам задавали легко и немного. А найти время на пару часов уборки — тоже дело нехитрое. Я так-то дома без клининга жила. И без поварихи, и без горничной. Это Наташе оказалось непривычно, а мне нормально.

Дорогая кузина с некоторым злорадством ожидала начала нашей отработки. Не понимала, что её ждёт? Не верила, что её тоже ждёт, не только меня? Я не вполне понимала, в чём на этот раз дело, но послеживала — куда она ходит и что делает. Ходила она, ожидаемо, поговорить с Танькой. Я не знаю, как ту Таньку наказала её матушка, но весь следующий день она из матушкиной комнаты носа не показывала. А появилась уже после, как ни в чём не бывало — поднимайтесь, мол, барышни, уже пора. Без Акульки, слава богу, за эту Акульку мне прямо бить хотелось, очень странное ощущение. Так-то и я дома была спокойной и старалась в ссоры и скандалы не встревать, и здешняя Ангелина, как я понимаю, была тихой мышкой, а это что такое? Или это подростковые гормоны, недосформировавшаяся кора головного мозга и всё такое, да? Если так, то умеренные физические нагрузки только в помощь.

И вот, значит, после обеда Ульяна Федотовна велела нам дождаться Фроси, а Фрося выдаст, значит, урок. Хорошо, ждём.

Фрося появилась с двумя вениками и тряпками, и сообщила, что нам нужно подмести пол и вытереть пыль в части комнат второго этажа — в столовой, гостиной, в маленькой гостиной Ульяны Федотовны и в общем коридоре. А также сделать уборку в своей комнате — пыль, пол, пол не только подмести, но и помыть.

— Девицы большие уже, можете и сами за собой приглядеть, — сказала она.

Для меня в такой постановке задачи не было ничего особенного, я кивнула себе, да и ладно.

— Я у бабушки и в гостиной, — тут же застолбила Наташа.

Да и пожалуйста. Я спокойно восприняла доставшиеся мне столовую, коридор и нашу комнату. И пошла как раз в столовую.

Там на полу не было никаких ковров и дорожек, я живенько вытряхнула скатерть прямо на пол — подмету потом, вымела все крошки, остававшиеся после обеда, протёрла пыль с подоконников и деревянного шкафа, из которого сквозь стеклянные дверцы глядела кое-какая парадная посуда. Прямо как в детстве дома у бабушки, так же всё было.

Мусорное ведро на первом этаже, я быстро выбросила мусор и доложилась Фросе — мол, взгляните, Ефросинья Еремеевна, всё ли хорошо. Она вошла, долго смотрела, потом кивнула и сказала, что годится. Кажется, даже с некоторым удивлением.

Дальше наша комната, ну да она невелика. Два коврика я вынесла в коридор, быстро вытерла пыль, вымела немногочисленный мусор и вымыла пол. А потом оставался только коридор, там пол, и нормально. Я даже рыкнула на горничную Марфушу, которая сунулась было на этаж, но услышав меня, резко передумала и исчезла. А пока пол в коридоре просыхал, я набросила платок с тулупчиком да вытрясла коврики с чёрного крыльца.

Вернулась, осмотрела — всё хорошо. Коврики вернуть, сказать Фросе, что всё готово, и что я пошла делать уроки.

Наташа появилась где-то через час, злющая. Ничего мне не сказала, плюхнулась на кровать, и так лежала до ужина, смотрела в потолок. Очень ей не понравилась трудотерапия.

Я тоже не сказать, чтобы была рада, ну да — обычное ж дело, верно? И честно говоря, задание нам дали несложное — не стирать руками, не таскать воду, не помогать на кухне. Правда, внутри меня тоже ворочалась здешняя Ангелина и страдала. Она-то, надо думать, ничего тяжелее писчего пера в руках отродясь не держала, Матрёна всю домашнюю работу делала. Но я сказала ей — цыц, мол — и уткнулась в чтение на франкийском языке, которое задал Василий Игнатьевич.

Так и повелось — с утра уроки в классной комнате, после обеда трудотерапия и домашка. Пока дня три спустя не появилась в свежеубранной мною комнате Ульяна Федотовна.

— Что это, кто тебе помогает? — воззрилась она на меня.

— Почему помогает? — не поняла я.

— Потому что чисто и аккуратно, — ответила драгоценная бабушка.

— Никто не помогает, некому, все при деле. Хоть Ефросинью Еремеевну спросите, она то и дело смотрит, — а Фрося и вправду смотрит.

— В таком случае завтра вы с Наташей меняетесь. Ты придёшь ко мне, а она пускай здесь справляется, вот и посмотрим.

Мне-то без разницы, а вот что наша драгоценная Наташа скажет? У неё, как и у Ангелины, опыта нет, многолетней практики по этому предмету тоже нет. Она страдает — платье в пыли испачкала, воду на себя пролила, ещё что-то сделала. Мне так-то в длинном платье тоже неудобно, но вариантов нет, поэтому — улыбаемся и машем, то есть моем. Но для уборки я надевала самую старую свою «парочку», из которой, похоже, слегка выросла — юбка короткая, рукава тоже, да я их ещё и подворачивала.

На следующий день после обеда я впервые пришла в гостиную Ульяны Федотовны. Что ж, здесь было достаточно чисто и не захламлено — никаких разбросанных вещей, всё прибрано. Вязание и прядение по корзинкам, газеты стопочкой на столике. На полу ковёр, конечно, но мне сказали, что его можно не выносить, это горничные в субботу сделают, а только промести хорошенько мокрым веником и прочую пыль убрать, а больше ничего не нужно.

А ещё здесь был большой шкаф с какими-то вещами и рядом с ним — зеркало, прямо от пола до потолка. И это было первое зеркало, увиденное мною в этом замечательном мире — не считая того, в которое то и дело гляделась Наташа.

Шаблон попаданок — рассмотреть, что такое мне досталось. Во всех, решительно во всех прочитанных книгах героини смотрелись в зеркало и изумлялись — ой, что это.

Мне в целом изумляться было нечему — потому что плюс-минус я себя новую уже разглядела. Лица вот только не видела, но с него, говорят, воду не пить, да?

Итак, из зеркала на меня смотрела девочка-подросток, худенькая, невысокая, одетая заметно не по фигуре и отчасти не по размеру — ну да я так примерно и хотела. Сероглазая очень бледная блондинка. Но в этих серых глазах я неожиданно увидела что-то, общее с тёмными глазами Кирилы Евсеича — в манере смотреть. Нос мне, видимо, достался либо от Голохвостовых, либо, может быть, от Ульяны Федотовны — не такой картошкообразный, как у мужчин Апрелковых, и у Наташи какой-то такой же.

А вообще — круглолицая, с косичками, я вроде бы уже приучилась эти косички расчёсывать и переплетать на ночь и утром. Одеть по городской моде — выйдет барышня из общества, одеть в «парочку» — будет девица из людской. Я же как будто застряла где-то между, не пойми где, и место моё в этой системе тоже пока не понять, какое.

Стала бы настоящая Ангелина мести полы в дедовом доме или бы взбрыкнула и отправилась жить в «тёмную»? А кто ж её знает-то! Но мне казалось, что всё равно пришлось бы согласиться, не добром, так наказаниями, на радость Наташе и прочим недоброжелателям. Поэтому… вперёд и с песней, что называется.

Песни, кстати, пели вечерами в людской. Матрёна говорила — за рукодельем. Там тоже кто-то прял, кто-то шил, кто-то вязал — практически на ощупь при лучине. Как по мне, лучина давала настолько мало света, что было невозможно делать совершенно ничего. Но я никакими рукодельями и не занималась, видимо — Ангелина ничего себе не шила и не вязала, и прясть тоже не умела. Но зрение у неё было просто отменным — за общей юностью, наверное. И какие-то вещи я могла сделать в комнате и после того, как мы тушили свечу. И хорошо.

Пока же я намочила веник и принялась чистить ковёр на полу, а потом вытирать пыль. И очень вовремя, потому что скрипнула, приоткрываясь, дверь, и кто-то явно стоял там и смотрел, что я делаю, а Фрося или Ульяна Федотовна — я не знаю и знать не хочу, ну их.

В тот день я довольно быстро завершила отведённую мне работу — потому что её было меньше, чем мне выпадало обычно. Вышла в коридор, упёрлась в Ульяну Федотовну и Фросю.

— Посмотрите, я всё сделала.

— И в самом деле сделала, и Татьяна ей не помогала, — удивилась бабушка. — Выходит, она только за Наташу полы мела?

— Выходит, — кивнула со вздохом Фрося.

— Я могу пойти делать уроки? — спрашиваю.

— Иди в классную комнату, Наташа пока ещё не справилась, — сказала Ульяна Федотовна.

Но я всё же заглянула к нам за тетрадями, увидела там злющую Наташу — она боролась с ведром и тряпкой, молча взяла, что хотела, и ушла.

От вылитой мне вслед воды долетели только брызги, ну да я пока ещё в чистое переодеться не успела. К ужину переоденусь.

Но перед ужином Наташу ругала Ульяна Федотовна. Я уже было вышла из классной комнаты в коридор, но прислушалась и притормозила.

— Наташа, ты не знаешь, как будешь жить, что у тебя будет за дом и будут ли деньги на прислугу. Уметь нужно всё.

В целом я даже была с ней согласна, но когда дома ещё сын рассказал, что они с невесткой заказывают клининг, и мне предлагают делать то же, я пожала плечами и ответила — нужна же человеку физическая нагрузка, моя будет вот такая. Вот когда сама не смогу себя обслуживать, там и посмотрим. Но до того момента я не дожила.

— Но дедушка найдёт мне хорошего мужа, потому что ему невыгодно отдавать меня за нищего бездельника, — сообщила рыдающая Наташа.

— За нищего и не выдаст, но хорошему ещё нужно понравиться, — заметила Ульяна Федотовна. — А брать тебя будут не только за деньги Кирилы Евсеича, но и за то, что сама сумеешь предложить. А неумеха кому нужна? Если ты сама не знаешь, что в доме следует делать, как ты станешь прислуге работу давать да проверять?

Наташа на то только всхлипнула.

— И не реви, брось эту привычку — чуть что реветь. Нечего тут, — сказала добрая бабушка и отправилась в столовую.

А я пошла переодеваться к ужину. Наташа на меня только зыркнула недобро, но ничего не сказала, да и ладно.

Так худо-бедно мы дожили до возвращения Кирилы Евсеича и Мишеньки. Вечером того дня за столом мы все слушали рассказ о поездке в Култук, о тяготах долгой дороги, о том, что по льду Байкала было бы быстрее, чем по тракту, но по дороге заезжали ещё в какие-то деревни, поэтому быстро не вышло. Я привычно отмечала, что моё домашнее «рядом» здесь обычно равняется долгой и непростой дороге, нужно привыкать. Но мне пока не нужно никуда ехать, и значит — посмотрим. Глядишь, вдруг тут поскорее Транссиб построят? Если такие вот активные купцы заинтересованы?

И я настолько погрузилась в свои мысли, что едва не прослушала о себе.

— Наташа и Ангелина всё это время занимались делами по дому, учатся, справляются. Почти всегда, — сказала Ульяна Федотовна.

Что же, неужели прямо за столом станет ругать Наташу?

Нет, не стала. Ничего не добавила.

— И правильно, — закивал Кирила Евсеич. — Умение девице полезное, пускай. И что делали?

Ульяна Федотовна рассказала, что делали, и тут встрял Мишенька свет Кириллыч, будто кто его просил.

— Пускай тогда и у меня завтра уберутся, что ли?

— Пускай, — не стала возражать Ульяна Федотовна.

Я даже не сомневалась, что к Мишеньке отправилась Наташа — в целом, как я поняла, отношения у них были неплохие, Мишенька её не шпынял. Он в тот день к завтраку не вышел — изволил спать, и любящая маменька уговорила сурового папеньку не ругать дитятко — устал ведь, умаялся с дороги, и вообще нужно ведь дать человеку и пожить немного, не только делами заниматься. К обеду Михаил свет Кириллович явиться изволил, и сказал, что вечером отбудет по делам, а пока дома.

Его комната была в самом конце коридора второго этажа, туда пошла Наташа с веником, но через небольшое время вернулась.

— Иди, я не справляюсь. Не достаю до притолоки, протереть надо.

При том, что я ничуть не выше неё, и что там? Я осторожно двинулась, осторожно открыла дверь — пошире, мало ли, и ощутила тот момент, когда что-то натянулось и откуда-то сверху упало Наташино ведро с водой — с невероятным грохотом. Завизжала оказавшаяся за моей спиной Танька, в глазах стоявшей рядом Наташи я увидела неприкрытое торжество.

На визг из общей гостиной вышел Мишенька.

— Вы рехнулись, девки? У меня ж там сюртук новый возле двери, — побежал, поскользнулся в луже, подхватил с лавки сюртук, принялся стряхивать — сколько-то воды на него, конечно же, попало, а откуда-то из внутреннего кармана вывалился портсигар и прикатился по мокрому полу прямо к моим ногам.

Я подняла его, собираясь отдать, но он оказался раскрыт, видимо, от удара, на пол посыпались сигары, я попыталась закрыть и бросила взгляд на внутреннюю поверхность крышки. Чёткими буквами там было выгравировано: «Его превосходительству Петру Андреевичу Голохвостову на добрую память. Петербург, 1851»