10. Преступление и наказание

Книги книгами, хоть я и готова их читать — доставшиеся от папеньки сочинения посвящены истории и географии, и две книги вовсе на франкийском — так сказал сегодня Василий Игнатьевич — языке. И сейчас их сначала нужно просушить, а потом уже читать. Завтра спрошу во время урока — как лучше сделать.

Пока же я достала из сундука шкатулку. Поцарапать палец, помазать замочную скважину каплей крови, облизать царапину — и смотреть, как та шкатулка открылась.

Вроде бы всё на месте, но если замок открывается кровью, и явно не кровью Апрелковых, то никто его без моего участия не откроет, и хорошо. А сейчас можно прочесть, что здесь ещё есть, и посчитать деньги.

Девять рублей ассигнациями и ещё три с половиной монетами — наверное, это не слишком много? Но пусть будет. А что с бумагами?

Я ещё раз прочитала своё здешнее свидетельство о рождении, подумала, что это вообще может оказаться единственным доказательством принадлежности к папенькиному роду. Как сказала та женщина, в начале? Голохвостовы они, способны обращаться к смертным силам. И Матрёна говорила, что у папеньки остался брат — где-то там, в столице. Раздобыть бы контакты да письмецо написать, да?

Или уважаемый Платон Петрович все письма писал, брата извещал — и о женитьбе, и о рождении дочери, но никакого ответа не получил? Потому что оставшийся родственник не горел желанием общаться с государственным преступником? Тем более, если ему самому оставили всё титулы и имущество. Типа — моя хата с краю, ничего не знаю. Ладно, разберёмся.

Дальше в шкатулке лежали две записочки — очевидно, когда-то их писала своему возлюбленному Дарья Кирилловна. Красивый тонкий почерк, «Платоша», «вечно твоя Д». Вот-вот, вечно. Но если всё правда про тот свет и прочее, то они там сейчас вместе и счастливы.

Ладно, а что ещё? Письмо. Срочно-срочно читать.

Здравствуй, Платон.

Я всегда полагал тебя человеком разумным, и надеялся, что ты позаботишься об имени и чести нашего рода и не совершишь ничего такого, что могло бы навлечь на нас опалу у государя. Однако же, какие-то там идеалы, которыми заразили тебя твои приятели, оказались тебе дороже и имени родового, и фамильной чести. Мне жаль писать тебе такое, но произнесённых слов ты не слышал, может быть, обратишь внимание на слова написанные. Раз ты пренебрёг всем тем, что завоевали для нас наши предки, и что получили за верную службу государям нашим, ты не можешь рассчитывать на поддержку семьи. Ни на ту защиту, что даёт имя Голохвостовых, ни на имущество, ни на семейную силу. Тебе придётся справляться самому — или с помощью тех твоих друзей, кто там рядом с тобой, вместе с которыми вы придумывали и осуществляли ваши бредовые теории.

Даже не имея магических способностей, ты всё одно принадлежишь к магическому роду. И должен понимать о том, что маги всегда отвечают за тех, кому свыше не отсыпали сил. Тебя учили и воспитывали ровно так же, как и меня. Но ты, вместо того, чтобы помогать в поддержании порядка, переметнулся на сторону беспорядка, и заразил своим безумием других. Мне очень, очень жаль, что ты не слушал голосов разума, а ведь все мы говорили тебе, что не стоит — и я, и Червиньские, и Лосевы, и остальные наши друзья. Ты мог бы продвинуться по службе и что-то в самом деле изменить в жизни тех, о ком ты, как говоришь, печёшься, но ты предпочёл полную бессмыслицу — бунтовать против государственных устоев.

Что ж, я не оставляю надежды на то, что когда-нибудь достучусь если не до разума твоего, то до сердца. И тогда смогу похлопотать за тебя — чтобы разрешили тебе вернуться и наконец занять то место, которое ты должен был занимать по праву. Пока же ты упорствуешь, и я не желаю знать того человека, который принёс нашей семье столько бедствий.

Надеюсь, ты пребываешь в своих далёких краях в добром здравии и ясном рассудке, насколько это для тебя сейчас вообще возможно.

Твой брат Андрей

Вот так, оказывается. Брат Андрей. Андрей Петрович Голохвостов, надо понимать. Но он где-то там, далеко, неимоверно далеко от губернского города Сибирска.

Кстати, дата на письме стояла довольно давняя — за пару месяцев до рождения Ангелины. Платон Петрович уже был женат и ожидал прибавления в семействе. И может быть, надеялся на помощь и поддержку родственников своей жены, и полагал, что без поддержки со стороны собственной родни обойдётся. И раз больше писем от Андрея Петровича в шкатулке не нашлось, то, видимо, более братья и не общались.

Он там хоть жив, этот Андрей Петрович, или нет?

Чёрный бархатный мешочек лежал в самом низу. Интересно, что же там, думала я, когда распутывала завязки и заглядывала внутрь. Заглянула… и ничего не поняла.

Потому что там лежали три маленьких крестика, одинаковых, серебряных, совсем простых. Мне показалось… а потом я вытащила из-под слоёв одежды шнурок и посмотрела, и поняла, что нет, не показалось. Мой нательный крестик был ровно такой же, брат-близнец этих трёх. Совпадение? Вряд ли. Специальные крестики для детей семьи Голохвостовых? И что это означает?

Но более в шкатулке ничего не было, может быть, нужно поутру спросить у Матрёны, вдруг она знает? Пока же сложить всё обратно, да поскорее.

Шкатулка захлопнулась, и тут я услышала шаги в коридоре — полы поскрипывали, и ходить бесшумно невозможно. Что, увидят в щель под дверью, что у меня свет, и накажут? Я задула свечу, на ощупь разделась и упала в постель — потому что ну их, в конце концов их дом — их правила.

Мне ещё поутру с Кирилой Евсеичем объясняться, если я что-то понимаю.

Утром кто-то стукнул мне в дверь и прокричал:

— Барышня, поднимайтесь! — и убежал.

Ну да, если наша Танька наказана, то ей не до меня. Что ж, я и сама умею одеться, причесаться и умыться. Воды я вчера набрала, когда ходили с Матрёной, и предусмотрительно оставила часть на утро. Так что на аудиенцию к деду я была готова пойти в максимально возможном для меня в тот момент приличном виде.

Я уже знала, за которой дверью на этаже его кабинет, и постучалась. Дождалась разрешения войти и толкнула тяжёлую дверь.

Хозяин дома сидел за большим столом, на котором аккуратными ровными стопками лежали бумаги, приходные книги, письменный прибор из зелёного камня занимал ощутимую часть свободного места.

— Пришла, значит, — кивнул он удовлетворённо. — Дверь закрой и послушай.

Я закрыла дверь — плотно, никаких щелей не осталось. Но наверное, никому не нужно подслушивать, все вроде заняты? Или нужно?

— Ты, Акулька, гордыню свою смири, поняла? — дед сверлил меня взглядом.

Мне так и хотелось взвиться и объяснить уже этому невозможному человеку, что никакая я не Акулька.

— Да, Еремей Петрович, поняла, — киваю, кланяюсь.

Он аж фыркнул.

— Языкастая Акулька, значит. И ничего-то ты пока не поняла. А вроде не младенец уже, могла бы и пораскинуть мозгами-то, раз Василий говорит, что они у тебя там какие-то есть в небольшом количестве. Ты, наверное, думаешь, что очень нужна отцовым друзьям? Тем, что в Урике остались? Да у них у самих в кармане вошь на аркане, своих детей едва тянут, ты им там совсем не сдалась. Или, может, думаешь, что дядька твой столичный прибежит за тобой? Да он о тебе даже не знает, а если и знает, то у него там своих дел по горлышко. А я взял тебя в дом и кормлю, и готов дальше кормить. Но ты у нас больно горда и не ценишь хорошего отношения. Умнее нужно быть, поняла? Сирота сама по себе долго не проживёт. Девку твоих лет уже можно поиспользовать, а потом в поломойки отдать или ещё куда. Тебе же дали крышу над головой и место за столом, а ты?

— А что я? — нет, я не понимаю, какие ко мне могут быть претензии.

Мне не нравится, что меня называют как попало, а не по имени, ну да кому угодно не понравится. Да и всё.

— Из-за тебя девок пришлось наказывать вчера.

— Я, по-вашему, сама вебе кувшин воды в одежду вылила, а их оболгала? — интересуюсь.

— Нет, это они врать вздумали, но что их подтолкнуло? Точнее кто? Ты. Они, понимаешь, жили хорошо и без тебя, а тут и потесниться пришлось, и выслушать, что не так хорошо подготовлена. Наташка бестолочь, конечно, но всё же родная кровь. А у Таньки мать — золото.

— Но я же тоже родная кровь, нет? — нужно же понимать.

— Вот потому и взял в дом, потому и учу, ясно? Терпеливее надо быть, и ласковее, девка всё же, а не баран и не бревно. На ласковых-то и напраслину не пойдут возводить. Сами за них всё сделают. Сегодня посидишь и подумаешь, как дальше жить, вот прямо сейчас и начнёшь.

— Где посижу?

— Где все сидят, в тёмной. Пока до ужина, дальше посмотрим. Думаю, на голодное брюхо поразмыслить о жизни самое то. А потом, как выйдешь — будете с Наташкой работу по дому выполнять, Ефросинья вам назначит и опосля проверит, что вы там сделаете. Вот и поглядим, что ты услышала и поняла, а что — нет. О том, что ночью свечи жечь нечего, не услышала и не поняла. Вдруг что другое поймёшь?

Точно, кто-то подсмотрел и нажаловался, только вот кто? Да какая мне разница, кто угодно на это способен.

— И что, прямо можно сегодня на уроки не ходить? — спрашиваю недоверчиво. — И задания не выполнять? — как будто мне обещали что-то хорошее, чего и быть-то не могло.

— Задания, говоришь, — повторяет дед раздумчиво, будто пробуя на вкус. — Будешь ты выполнять задания, да ещё и побольше, чем если бы на уроке. Васька придёт — к тебе отправлю. А пока ступай.

Я повернулась да пошла, но была остановлена.

— Ничего-то ты не поняла, девка, — вздыхает дед. — А поклониться, а за науку поблагодарить? Не переломишься, голова не отвалится. Чему только тебя учил твой безголовый отец, как ты до своих лет-то вообще дожила?

— Да вот как-то дожила, без вашего участия, между прочим, — замечаю ему. — Благодарю вас, что предупредили. Как это — с волками жить, по-волчьи выть? — и кланяюсь, в самом деле кланяюсь.

Отчего-то мои слова его веселят.

— Можно подумать, ты с волками-то жила, дурища малолетняя, — он прямо булькал от смеха. — Проваливай давай, а то вовсе высеку,языкастая ты наша, чтобы поняла уже, когда язык-то придержать надо.

Я выскользнула наружу, а там меня уже поджидала Фрося, молча кивнула — пошли, мол, отвела на первый этаж и заперла в каморку без окон. Вот так, Лина, сиди и не чирикай.

Правда, когда глаза привыкли к темноте, оказалось, что я кое-что вижу. Очертания лавки, ведро в углу, доски стены. Ладно, доспать же не дали? Значит, будем спать здесь.

И я даже задремала, но спать долго не удалось. Дверь отперли с грохотом, и ко мне зашёл Василий Игнатьевич — со свечой, книжкой и тетрадью.

— Знать не знаю, Ангелина Платоновна, что вы не поделили с вашей сестрой, но Кирила Евсеич сказал — дать вам света и задание. Извольте, вот задачи на проценты, я думаю, нужно решить вот эти десять штук. Вот вам текст по чистописанию, перепишете в тетрадь без ошибок. И выучите наизусть стихотворение.

Всё это было мне выдано, и я даже поклонилась.

— Спасибо, Василий Игнатьевич, я непременно всё это сделаю.

Мне был оставлен подсвечник, и я принялась за задачи.

Задачи не были сложными — всё же, в прошлой жизни и посложнее выпадало решать. С чистописанием я тоже как-то справилась. И потом уже взялась учить стих — это снова оказалась басня, уже про волка и ягнёнка, но в новом для меня исполнении. Да-да, «ты виноват уж тем, что хочется мне кушать». Кириле Евсеичу очень хочется кушать, как бы не лопнул от обжорства.

Впрочем, свеча кончилась раньше, чем я окончательно выучила басню, я так и сказала Василию Игнатьевичу, когда он пришёл спрашивать урок. Арифметикой остался доволен, чистописанием — не очень, но я сморщила нос и сказала, что на лавке неудобно, завтра за столом сделаю лучше. И стих тоже прочла кое-как — ну так не доучила.

— Вы и без того отлично постарались, — сказал он совершенно искренне, — я так господину Апрелкову и скажу. Правда, он пока не велел выпускать вас.

— Ну и ладно, посплю.

И впрямь поспала, хотя есть уже хотелось нещадно. Но сон помог — я продремала до вечера, а выпустили меня прямо перед ужином.

За ужином мне никто не сказал ни слова, а после ужина я отправилась в комнату, где увидела ворох своей высохшей одежды. Ну хоть что-то хорошее в этот день, хоть свежую сорочку надеть.

Надеть и спать. Завтра будет новый день.

А завтра оказалось, что Кирила Евсеич отбыл по делам, и командует домом Ульяна Федотовна.