1. Я опять отправляюсь в новую жизнь

Матрёна пришла помочь мне собраться. Утирала слёзы, вздыхала.

— Как же ты теперь, Ангелинушка?

— Да как-нибудь, — я обнимала её в ответ, это ж явно самый близкий Ангелине человек в этом мире. — А вдруг мы бы с тобой смогли уйти и жить сами? Ты кухарка, каких поискать, хоть и не училась в доме генерал-губернатора, а я тоже смогу чему-нибудь научиться. Прожили бы!

— Так вот только с крышей над головой искать-то. Непросто. А тебе, голубонька моя, учиться надо, Аксинья сказала, что сила у тебя большая, и если не учиться, то всем худо придётся, и тебе, и тому, кто подле тебя случится.

— Как Кириле Евсеичу и присным его? — хмыкаю.

— Говорила она, что крепко свезло и Кириле-то нашему Евсеичу, и Ульянушке свет Федотовне, и Демьянке окаянному. Понимала бы ты о силе своей чуть больше, живыми бы не ушёл никто.

— Да что за сила-то, хоть кто бы сказал словами, — говорю в сердцах.

— Зря Платон Петрович, царствие ему небесное, ничего тебе не говорил, надо было. Он как-то обмолвился, что если бы ты силу-то унаследовала, то сразу было бы понятно, едва не с рождения. А раз нет, то и нет, и наверное, у братца Андрей Петровича какой сын народился, законный или нет, но одарённый. Вроде как у них старший в поколении ту силу получает, и выходит, что старшая теперь — ты.

— Значит, у того Андрея Петровича нет детей? А сам-то он как, жив или нет?

— Да разве ж я знаю, — разводит Матрёна руками. — Где мы, а где князья Голохвостовы.

Ещё и князья, здравствуйте, смеяться некому.

— В самом деле князья? — но я тут припоминаю портсигар, который мне вернули-таки, и достаю его, и открываю.

Превосходительством первого встречного не назовут, может, и вправду князья, что я о них знаю, о здешних князьях? Примерно ничего. Пока. Но нужно как-то узнать.

— Платон Петрович говорил — князья. Отец его был князь, и брат старший, ну и предки тоже, и давненько уже.

— Может, у кого-то адрес есть? Куда письмо написать?

— Так вот у Платон Петровича непременно был, ну да теперь-то и не найти, — пригорюнилась Матрёна, да и я вместе с ней.

Потому что если всё так, как она говорит, то вдруг неизвестный далёкий дядюшка будет относиться ко мне лучше, чем понятный здешний дедушка? Только это ж невообразимо далеко, и дома-то было далеко, а тут и подавно.

Ладно, мне кажется, что время есть. Вдруг я что-нибудь придумаю?

— Скажи, Матрёна, а в городе другие люди есть, ну, с силой-то этой?

— Да кто ж его знает, я в Сибирске-то почти и не бывала, да и бывала бы — кто ж мне таких людей-то покажет, это ж непростые люди-то, — печалится Матрёна. — Но ты не кручинься, ты езжай, куда сказано, а вдруг там найдёшь какое сочувствие и понимание? Вообще в таких местах не звери служат, должны понимать про детей и насчёт силы этой тоже — что делать, ежели вдруг полезла.

Я отчего-то не верю, что мне настолько повезёт, и я смогу найти подходящего человека, который и подскажет, и вдруг даже научит. Но я из дома-то выходила пока только во внутренний двор половички вытряхивать, и ничего в городе не знаю. Где тот Воспитательный дом? Что там за люди?

По опыту прошлой жизни я не надеялась ни на что особенное. Явно же работают или энтузиасты какие, или те, кому больше деться некуда. Да и кто проверяет, что эти люди там делают? Раз местные купцы платят, то и присматривают они же, и управляют, и директора сами назначают. Поэтому…

В сундук сложили мои немногочисленные вещи и книги, и шкатулку Платона Петровича я тоже припрятала меж чулками и нижними юбками. Немного денег, моя метрика и память. Портсигар нужно туда же сложить, там есть немного свободного пространства, поместится. И никто любопытный больше не заберёт.

Кирила Евсеич, возвращая мне его, сказал:

— Добилась ты своего, Акулька, но рада ли? Так ли хотела?

— Я бы вообще знала, что можно тут хотеть, — пробурчала я, но всё же решила совсем в бутылку не лезть. — Спасибо, Кирилл Евсеевич, я понимаю, что вы могли бы мне ничего не отдавать. Но с чего-то решили расщедриться.

Он усмехнулся, чем-то довольный.

— Мишка правду сказал — продавать такое замучаешься, полцены уйдёт из-за того, что именной. А серебро по весу не так и стоит, чтобы просто за цену металла продать. Невыгодно. Поэтому я его вкладываю — в тебя.

— Прогадаете. Я вам ничего не принесу.

— Поглядим, прогадаю или нет. Обычно я ещё и в прибыли остаюсь.

Мне казалось, что никакой прибыли ему в моём случае не дождаться. Потому что… раз отказался держать меня в своём доме, то пускай не надеется как-то там распоряжаться мной и моей судьбой дальше. Не позволю. Вот пойму, как его пугать, чтобы сразу вспоминал тот день, и не позволю. И не важно, что он вложился когда-то в тот приют, важно, что сейчас не захотел отдать меня, например, в тот же Девичий институт. Или не отпустил восвояси. Впрочем, отчего бы не спросить?

— А может быть, не нужно меня в Воспитательный дом? Может, отпустить меня на четыре стороны, да я и пойду?

Про Матрёну я не заикалась, потому что у неё нет другой крыши над головой. А что я сейчас не я, а четырнадцатилетняя соплюха, тощенькая, круглолицая и с косичками, и не подумала. Зато Кирила Евсеич видел перед собой именно что сопливую малолетку.

— Далеко собралась-то? Особенно зимой? И дорогу, поди, знаешь? Ты, если что, в какой дом терпимости попасть ещё успеешь, а пока жопу-то прижми и не куражься, нечего. У тебя деньги есть? Нет. Или, может, ты что-то руками умеешь делать, за что деньги готовы платить? Нет. Вот научишься, там поговорим.

Я сильно сомневалась, что где-то в приюте научусь чему-нибудь востребованному в этой жизни. Но кто ж меня знает?

И конечно, был у меня козырь, о котором уважаемый Кирила Евсеич не знал и знать не мог. Потому что дома я, конечно, когда-то начинала просто преподавателем анатомии в мединституте, но потом оставила себе совсем немного часов и зарабатывала деньги в должности помощника руководителя. Руководителей. Оргом я была, скажу честно, богическим — по нашим-то местным меркам. И если что, не пропаду.

Главное — чтобы не одна, чтобы рядом были какие-никакие люди, вместе с которыми можно что-то делать. И я их непременно найду.

А пока… чёрт с ним, с Кирилой Евсеичем. Поеду, куда там он сказал. И по ходу разберусь.

Поутру за завтраком мне никто лишнего слова не сказал. Пришла и пришла. Ну и я тоже не ожидала ничего особенного — накормили, и спасибо. Вещички мои были ещё с вечера собраны, так что подручные Демьяна просто вытащили сундук в экипаж, да и всё.

Проводить меня вышла одна Матрёна, мы обнялись и поплакали немного.

— Ничего, я оттуда ещё выберусь, — хлюпнула я носом.

— Да погоди ты, неугомонная, может, глядишь, а всё не так плохо, как покажется, — вздохнула она.

Не так плохо, как здесь — это повисло между нами невысказанным. Но ничего, ничего. У Матрёны есть крыша над головой и работа, а у меня тоже будет какая-никакая крыша над головой.

Демьян велел мне поторапливаться, и я полезла в экипаж.

Сейчас его удалось рассмотреть — в день похорон было совсем не до того. Экипаж оказался крепким, внутри не дуло, ещё и жаровню, наверное, ставили для обогрева — ведь Кирила Евсеич ездит и далеко, и надолго. И даже Мишеньку берёт с собой, а тот, наверное, на лету зимой мёрзнет.

Кстати, Матрёна шёпотом рассказала — Мишеньку-то дед побил собственноручно. И строго-настрого приказал больше руки не тянуть к чужим вещам, ему не сказавшись. То есть, сказавшись, можно, да? Вот она, вся местная мораль, как она есть. Я главный, мне можно всё. Ты никто и звать никак, вот и молчи. А я никак не молчала, не выходило у меня. Ладно, что теперь, будем жить дальше и знакомиться с новыми возможностями.

До возможностей пришлось ехать — и далековато ехать. Если бы я ещё хоть как-то ориентировалась в местной географии — но нет, а карты родного города конца века приходилось видеть — где-то и как-то, но не могу сказать, что я их вот прямо подробно рассмотрела и запомнила.

Тьфу ты, тут же ещё великий пожар не то был уже, не то должен быть. И спросить не у кого.

Вообще я очень, очень нуждалась в человеке, с которым могла бы быть откровенной. Рассказать всё, как есть, и спрашивать совета- в обычных бытовых делах, которые у меня всю жизнь были совсем другие, и в вопросах обычаев и ментальности — она тоже другая, что бы мы ни говорили. А то приходится брести вслепую наугад — и время от времени попадать. Во всех смыслах попадать. Вот сейчас доедем, и я снова… попаду.

Почему-то я не сомневалась, что попаду. Характер такой, наверное. Дома тоже не сказать, чтобы прямо везде встревала, но если видела, что где-то какой-то косяк или ещё какой капец — не молчала. Видимо, здесь тоже буду… не молчать. А уж косяков и капецов на мой век хоть где хватит.

Экипаж останавливался — пару раз, кто-то снаружи что-то говорил, я не успевала увидеть. Но теперь уже остановился основательно — я слышала, что Демьян спрыгнул на землю, с кем-то о чём-то обменялся парой слов, потом стучался — отворяйте, мол. Ему не сразу, но отворили скрипучие ворота, и он стукнул мне в дверь.

— Вылезай, до дома сама дойдёшь.

Ну вот ещё, сама! А сундук?

Но всё оказалось проще, чем я думала — один из подручных Демьяна отправился с ним вместе, они и затащили мой сундук в сени двухэтажного деревянного дома, стоящего… на опушке леса. То есть, где-то на окраине, чтобы не сказать на отшибе.

У дома имелся двор, огороженный забором — впрочем, не самым новым и местами покосившимся под снегом. Ворота распахнули в мою честь, и можно было идти в тот самый дом.

И видимо, Демьян сказал какие-то правильные слова, потому что анонсированным им письмом от Кирилы Евсеича к госпоже директрисе заинтересовались и обещали сей же час сообщить Анне Ильиничне.

Нас встречали женщины в темных платьях и передниках, на головах платки — чистенько, но бедненько. В доме Кирилы Евсеича так не одевался никто. Или ты дама из общества, и носишь платья, или баба из людской, и носишь «парочку», просто та «парочка» может быть из более или менее хорошей ткани.

Тут ткань выглядела грубоватой и застиранной. Но если подумать, как они в этой реальности стирают, особенно зимой, то… лучше не думать, в общем.

А где здесь дети, интересно? Пока не показывались. И в том коридоре, где мы ожидали неизвестную мне пока Анну Ильиничну, было прохладно. Не так, как в доме Голохвостовых в Урике, но и не так тепло, как у Кирилы Евсеича.

Застучали по крашеному коричневой краской полу каблуки, и появилась Анна Ильинична. Как раз вполне в платье, с кружевным воротником и манжетами, и тоже с пенсне, как Ульяна Федотовна. Лет ей было, как мне показалось, под шестьдесят, и смотрела она строго.

— Добрый день. Это та самая девочка, о которой извещал меня господин Апрелков?

— Она, да, — Демьян сначала кивнул, а потом, очевидно, надумал и поклонился. — Вот, извольте, письмо.

Он и вправду вытащил откуда-то из-за пазухи конверт, на котором что-то написали — наверное, имя адресата. И отдал даме, дама кивнула и вскрыла, и достала листок и прочла. Потом оглядела меня.

— Акулина, значит, Апрелкова.

А мне захотелось завизжать, потому что ну какая к бесу Акулина? А потом я подумала.

Кирила Евсеич, выходит, желает по каким-то соображениям оставить в тайне моё настоящее имя. Значит, можно пока не размахивать моей метрикой, словно флагом, и придержать её. А повод выступить и поскандалить ещё найдётся, да не один, как я чуяла тем самым местом, каким обычно все и чуют. И поэтому я взглянула на директрису, улыбнулась и неловко поклонилась.

— Твой сундук унесут в комнату и поставят под кровать. Возьмёшь, что нужно, остальное убрать в кладовую. У нас не держат в комнатах посторонних предметов, — сообщила директриса. — Тебе принесут одежду, переоденешься, у нас носят форму. На обед ты уже не успела, теперь будет только ужин.

Слова про «только ужин» звучали как-то так себе, ну да ладно. Я молча кивнула, и пошла за двумя здешними мужчинами, которые потащили куда-то вглубь дома мой сундук.