2. Не ко двору

Меня привели в комнату, где стояли кровати — шесть штук, и сидели девочки плюс-минус возраста Ангелины — семь. Когда все мы вошли, они разом повернулись к двери и ко мне.

— Ой, смотрите, новенькая.

— Я же говорила, эта кровать долго не пустует.

— Посмотрим, сколько новенькая на ней продержится.

— Смотрите, одета как деревенская, из деревни, наверное.

Тем временем мой сундук поставили возле самой ближней к двери кровати, очевидно, жить мне предстояло где-то тут. Правда, у стены сыскалась тумбочка — как и кровать, деревянная, покрашенная какой-то тёмно-серой краской. Мужики ушли, я осталась с сундуком и с девочками.

Они и впрямь были одеты в тёмные платья и белые передники. Это напоминало школьную форму, какой она была в моём детстве, пока не началась перестройка — коричневые платья и чёрные или белые фартуки. Одежда девочек оказалась очень похожей.

— Здравствуйте, — сказала я, нужно же заводить какие-то социальные связи. — Я Ангелина.

Потом уже сообразила, что меня тут будут звать другим именем. Но девочки никак не отреагировали, только плечами пожали, сблизили головы и принялись что-то обсуждать.

Впрочем, не все, двое из семи сидели чуть отдельно и иногда с любопытством поглядывали на меня. Но не подходили, не назывались и ничего не говорили. Они были совершенно не русской внешности — круглолицые, бледные, с восточным разрезом глаз. И переговаривались друг с другом — тихо, я не слышала. Ну и на мой взгляд они были меж собой похожи, как сёстры, может, сёстры и есть.

Остальные пять тоже иногда поглядывали на меня, но — с таким видом, как будто им это совершенно не интересно — кого ещё принесло.

Комната была обставлена в стиле «чистенько, но бедненько», и живо напомнила поездки в пионерлагеря всё в том же советском детстве. Интересно, а где и как они все моются, как организован туалет и всё такое? У Апрелковых мылись в бане, топили её по субботам, но если было нужно в другое время — например, когда Кирила Евсеич с Мишенькой вернулись из далёкой поездки по зимней губернии — то затопили к их приезду. И кто стирает девочкам их одежду, здесь-то никаких камеристок не полагается?

Впрочем, рассиживаться и думать всякое мне не дали. В комнату вошла, видимо, преподавательница, моложе директрисы, лет так тридцати, но одетая подобным же образом — платье, сапожки с каблуками, светлые волосы в строгой причёске. И девочки, увидев её, тут же повскакивали с кроватей.

— Эмилия Карловна, душенька!

— Эмилия Карловна пришла!

— Эмилия Карловна, мы соскучились со вчера!

Девочки обступили эту самую Эмилию Карловну и две даже повисли на ней, та погладила каждую по голове и отстранила от себя.

— Девочки, — сказала строго, — у нас с вами новенькая, её зовут Акулина.

Мне снова захотелось подпрыгнуть и завопить, что на самом деле меня зовут совсем иначе, но пришлось буквально наступить себе на горло. Я встала и подошла.

— Здравствуйте, — сказала уже этой самой Эмилии Карловне.

— Здравствуй, — она улыбнулась… по-человечески улыбнулась. — Меня зовут Эмилия Карловна, я воспитатель старшей группы девочек. Со всеми вопросами здешней жизни можешь обращаться ко мне. Сейчас девочки отправятся на занятия по домоводству, а я покажу тебе здесь всё. Тебе нужна помощь с вещами? Нужно будет сходить к кастелянше Глафире и подобрать тебе форменное платье по размеру.

— Я справлюсь, — киваю. — Но это правда, что нельзя оставить здесь мой сундук?

— Правда, это не положено. Его поставят в кладовую, с ним там ничего не случится. Что у тебя в нём?

Если одежду дадут, то можно не держаться за свою. А вот остальное…

— У меня есть несколько книг, они остались мне от покойного батюшки, — говорю, потупившись.

— Книги можешь сложить в тумбочку.

Вот и славно, и шкатулку спрячу за книги. Или наоборот, лучше оставить в сундуке? Потому что я очень удивлюсь, если здешние обитательницы не проявят любопытство — что это лежит у меня и как это открыть. Конечно, шкатулку просто так не откроет никто, но утащить и спрятать — запросто, да и выбросить тоже легко. Подумаю, в общем.

Тем временем девочки уходят — куда-то на урок, а Эмилия Карловна остаётся.

— Где ты жила раньше? Что случилось с твоими родителями? Мне нужно понять, что говорить девочкам, а что — не нужно.

— Я жила в Урике. Матушка умерла, родив меня, а батюшка совсем недавно, в прошлом месяце. Дед по матери забрал меня в город, но решил, что мне будет лучше здесь, чем в его доме.

— Господин Апрелков, я слышала. Он из попечителей нашего Воспитательного дома. Приятно, что он считает наш дом достаточно хорошим для его родни.

Мне делается очень любопытно — что именно написал Кирила Евсеич в письме для директрисы. Но я понимаю, что скорее всего, не узнаю о том никогда.

Я так понимаю, что эта самая Эмилия Карловна — что-то вроде классной дамы или куратора. Она не выглядит злобной, помогает мне с вещами и застелить постель не новым, но чистым бельём, и ведёт меня показать, что и где.

В умывальне самые простые умывальники — такие, как кастрюля перевёрнутая, и с проволочкой внизу, которую тронь — и польётся вода. В детстве на даче такие ещё сохранялись. Баня есть, её топят по тем же субботам. Столовая вот тут, ужин в шесть пополудни. Там крыло мальчиков, они живут и учатся отдельно.

Дальше мы пришли к той самой кастелянше Глафире. Эмилия Карловна постучалась и открыла дверь.

— Глафира, мы за формой пришли.

Я ожидала, что к нам выйдет женщина в годах, вроде моей Матрёны, но передо мной воздвиглась, иначе не скажешь, девица лет двадцати, высокая и худая.

— Здрасьте, Миля Карловна, чего надо? — поинтересовалась она.

— Глафира, это наша новенькая, Акулина. Форму надо, — преподавательница даже строгости в голос добавила, я прямо изумилась.

— А, ладно, — кивнула та и удалилась куда-то вглубь, протиснувшись между грубо сколоченными стеллажами, на которых лежали тюки, корзины и деревянные ящики.

— Кладовка здесь с другой стороны, с отдельного входа, — сказала мне Эмилия Карловна.

— И кто может туда войти? — интересуюсь.

— Без разрешения — никто, потому что дверь запирается.

Уже хорошо, думаю. И меня посещает идея… додумаю в спальне.

— А какие будут уроки? — надо же понять, да?

— Словесность, арифметика, землеописание, история, закон божий. Домоводство, рукоделие, и ещё дежурства по кухне, по спальне и по классам.

О как, ещё и дежурства. Ну да, и столько детей пока обиходишь, позеленеешь, и дети должны чему-то научиться к моменту выпуска. Киваю, мол — всё хорошо.

Тем временем Глафира принесла мне свёрток.

— Там два платья, два передника простых и один парадный, косынки на голову, чулки да сорочки. Порвешь — будешь зашивать. Нового не дам, только если совсем мало станет. Башмаки есть?

У меня были валенки, комнатные войлочные башмачки и кожаные — на весну-лето, я только кивнула, разглядывая исподтишка эту Глафиру — тоже одетая в тёмное платье, но на худой фигуре то платье висело, и волосы топорщились из-под платка на голове. Всё то же, что и везде тут — чистенько, но бедненько.

Я подхватила свёрток и взглянула на Эмилию Карловну — мол, можно идти, да?

— Идём, — кивнула она. — Спасибо, Глафира.

Я тоже пробормотала «спасибо» и пошла за преподавательницей. Свёрток был благополучно доставлен в спальню, там я развернула его на кровати и посмотрела — что такое мне досталось. По количеству — то самое, что сказала Глафира, а как на мне будет — ну, посмотрю.

— Давай, я помогу тебе с вещами, чтобы ты успела управиться к ужину, — говорит Эмилия Карловна.

Я не отказываюсь — потому что это тоже контакт, а сколько времени мне предстоит здесь провести — никому не ведомо. Мы перебираем содержимое сундука, и я достаю книги и тетради Платона Петровича.

— Можно взглянуть? — спрашивает она.

— Конечно, — мне не жаль.

Эмилия Карловна смотрит книги, берёт тетрадь, раскрывает её…

— Ты читаешь по-франкийски? — и смотрит внимательно.

— Да, — пожимаю плечами, в здешнем учебном плане, как я понимаю, никаких иностранных языков нет.

— Будешь заниматься со мной. Другие девочки и не начинали никогда, а если ты уже что-то знаешь, грешно это не развивать.

Я согласна насчёт грешно не развивать, и только киваю.

— Когда приходить? Здесь же, думаю, всё расписано?

— В целом да, но мы придумаем, куда вставить это занятие, оно полезно. У кого ты училась?

— У батюшки, а потом в доме господина Апрелкова был учитель, Василий Игнатьевич.

— Это хорошо, девушке нужно быть образованной.

— Можно выгоднее продаться, да? — хмыкаю, и потом уже понимаю, что это не очень-то вежливо и прилично.

— Не нужно так говорить. Просто — у образованной больше возможностей. Не как в столицах, конечно, но всё равно больше. Сможешь сама себя обеспечить, даже если не найдётся обеспеченный муж, и продаваться для того совсем не нужно, — покачала головой Эмилия Карловна.

А я подумала — она явно незамужняя, вроде бы замужние в таких местах не работали. Значит, как раз сама себя обеспечивает. И жалованье ей платит в том числе Кирила Евсеич — и ещё пяток купцов, кого он тогда назвал.

Сейчас же я просто пожала плечами. Подросток я — или кто?

Мы сложили книги и тетради в тумбочку, туда же в нижнюю часть я положила одежду. Переоделась в форменное платье, посмотрела, что оно мне великовато, ну да если тут в почёте рукоделье, то можно и ушить немного, невелика хитрость, надеюсь, я ещё не забыла, как это делается. Сбоку пристроила мыло, полотенце, зубной порошок и щётку.

Уличную одежду следовало повесить на крючок в углу напротив моей кровати, тоже у входа, но с другой стороны. Валенки встали внизу.

Шкатулку я, подумав, оставила в тумбочке — закопала в одежду. А сундук закрыла, замка у него не было, но я проколола палец знакомым заусенцем шкатулки и намазала то место, куда должен был войти ключ. Кто его знает, может и без толку, а может и есть в этом всём какой-то смысл. И потом Эмилия Карловна позвала здешних работников, и мой сундук унести в ту самую кладовую.

И впрямь, другая дверь, но та же самая Глафира принесла ключ и отперла, и я проследила, куда именно поставили мой сундук.

— Если чего надо — приходи и говори, поняла? — глянула она на меня хмуро.

— Да, спасибо, — киваю.

Разберусь как-нибудь.

Дальше Эмилия Карловна снова провожает меня в спальню, и там в сумерках уже смеются вернувшиеся девочки.

— Лиза, проводишь Акулину в столовую, — говорит она одной из них.

— А почему я? — вскидывается темноволосая худенькая невысокая девочка.

— Потому что я попросила тебя. Сделаешь?

— Сделаю, — вздыхает та.

— Там увидимся, — строго говорит наставница и уходит.

А девочки обступают меня, и сейчас их пятеро — по числу кроватей.

— Ну, и откуда ты на нас свалилась, Акулина? — издевательски интересуется ещё одна, с растрёпанными рыжими кудрями.

Моё имя она произносит издевательски, по слогам.

— Откуда свалилась, там уже нет, — я щурюсь на неё не слишком по-доброму, ну да что поделаешь? — И меня зовут Лина.

— А какое нам дело до того, как тебя зовут? — усмехается мне в лицо та самая Лиза. — Главное, что тебя от нас скоро переведут.

— Это ещё почему? — надо же знать, да?

— Сама запросишь, — говорит рыжая.

— А если не запрошу?

— Значит, дурой будешь, — говорит третья, с толстой русой косой.

— В смысле — как вы все? Тут такое место для дур, да? Подбирают одну к одной? — я понимаю, что нарываюсь, ну да что делать-то?

— Это она нас дурами назвала, да? — хмыкает рыжая.

— И ещё земляным червяком, — усмехаюсь.

— Так мы тебе тёмную устроим, и только попробуй пожаловаться, первая же и получишь, — говорит ещё одна.

— А я припадочная, могу так поддать, что мало не покажется, и потом ничего не помню, — смотрю на рыжую, сощурившись. — Думаешь, меня просто так от Апрелковых куда-то к чёрту в ступу отселили?

Наверное, разборки бы ещё до чего-то дошли, но тут где-то снаружи громко закричали: «Ужин!»

— Ладно, потом договорим, пошли уже, — сказала рыжая.

И я с ней согласилась, потому что есть хотелось уже просто нещадно.

Столовая представляла собой большое помещение с длинными столами, на которых уже стояли тарелки с кашей и кружки с чем-то — морс? Компот? Я пошла за своими соседками и оказалась возле одного такого стола, они заняли какие-то места, видимо — привычные, мне оставили самый конец лавки. Ну и чашка с тарелкой мне тоже досталась.

С другой стороны появились другие девочки, примерно того же возраста, они кивали моим соседкам и косились на меня. Но молчали, ничего мне не говорили. За ними стояла Эмилия Карловна — оглядела нас всех, видимо, пересчитала, успокоилась.

За соседний стол с одной стороны пришли девочки помладше, и с другого его конца воспитательница привела и распределила совсем маленьких, лет шести-семи. Постарше тоже были — с другого конца нашего стола, лет шестнадцати-семнадцати. А вторую половину столовой занимали мальчишки.

Мальчишки вели себя громче — кричали, затевали возню, чем-то кидались, правда, тут же и получали за это, на их половине двое воспитателей оказались мужчинами.

И никто не садился, все чего-то ждали.

Ждали появления ещё одной дамы в возрасте и одетой, как наставница — в строгое платье, с причёской и пенсне. Ей стоило только войти и встать, как замолкли даже те самые шумные мальчишки. Лет сорока, невысокая, худая, она близоруко щурилась, но — её взгляда избегали, я это отчётливо поняла, и старались не привлекать её внимания. Под её руководством все прочли молитву, и получили разрешение сесть и приняться за еду.

Пшённая каша — даже с маленьким кусочком масла. Как я поняла, до великого поста ещё две недели, масленица у них как и у нас, а потом тот самый пост. Пока же можно есть всё, вот и поглядим, чем кормят сирот на деньги Кирилы Евсеича.

В чашках был налит брусничный морс, вот как. Не так и плохо. В доме того же Кирилы Евсеича подавали чай, но тот чай привозили его же служащие — из здешнего аналога Китая. Наверное, для сирот чай — это дорого? Или не слишком?

О том, что в мире может быть ещё и кофе, я старалась не думать. Какой тут, к чёрту, кофе, ноги бы не протянуть.

Впрочем, что мои соседки, что другие дети были шумны и веселы, как детям и положено, и заморенными или замученными не выглядели.

Каши нам положили помногу, но еда закончилась быстро. Некоторые даже облизывали свои тарелки — им так вкусно или ещё не привыкли, что кормят три раза в день?

Вставали из-за стола с разрешения той самой невысокой преподавательницы — она сама поднялась и громко, услышали, думаю, все, сказала:

— Вы свободны, можете идти по спальням и готовиться ко сну.

Как по мне, спать рановато, ну да может дело в том, что освещение свечное или ламповое, и никто не хочет тратить почём зря ни керосин, ни свечи. В доме Кирилы Евсеича вечерами в людской сидели с лучиной — потому что жечь свечи, как я отлично помнила, было нельзя. Можно ли здесь детям жечь свечи? Печь в стене нашей спальни я видела, значит, есть и дрова, значит, лучину добыть тоже можно. Конечно, по моим домашним нормам жизни это вопиющее нарушение правил пожарной безопасности, а в детском учреждении так и вовсе, но расскажите здешним попечителям про пожарную безопасность, да же?

В общем, я снова пошла следом за соседками, мы вернулись в нашу спальню, дальше следовало взять полотенце и умывательные принадлежности и умыться перед сном.

Оказалось, что в той умывальне, которую мне показала Эмилия Карловна, бесится толпа. Девочки обливались водой, лупили друг друга полотенцами и делали ещё что-то, столь же далёкое от возможного порядка. Я только заглянула — и не сунулась внутрь, пока оно само не затихло и участницы действа не разбежались по своим комнатам. Тогда я проникла внутрь, но оказалось, что воды почти не осталось. Только немного помыться, как кошка лапой. Ну и ладно.

Когда я вернулась в спальню, там меня поджидала Эмилия Карловна, в руке у неё была керосиновая лампа, она оглядела комнату и дождалась, пока я лягу в постель. Идиллия — тишина, спокойствие, все по кроватям и всё такое. Наша воспитательница пожелала всем доброй ночи, получила в ответ то же самое и распрощалась до завтра.

Дверь закрылась, шаги отдалились. С ближайшей ко мне кровати скатился кто-то — я не поняла, которая из девочек, и чем-то в меня запустила. Мокрым и противным.

Я сощурилась… мне уже некоторое время казалось, что я стала лучше видеть в темноте — ну, по сравнению со своей старой жизнью. Вот и сейчас я сбросила с себя это нечто, оказавшаяся мокрой тряпкой, и подошла к соседней кровати.

— Сейчас получишь это обратно, поняла? — говорю тихо, понимаю — если что, я окажусь во всём виновата, это ж я непонятная новенькая, а девчонки тут давно и всем хорошо известны.

— Я сейчас Милю позову, поняла? И скажу, что ты нам всем спать мешаешь.

— Так я тоже скажу, и тряпку покажу.

— Ой, покажи, пускай все посмотрят, — засмеялся кто-то сбоку. — Потряси своими панталонами, дура.

Что? Они взяли что-то из моей одежды, намочили и в меня же бросили? Я подняла тряпку, немного отжала её на заверещавшую соседку, расправила… точно, панталоны. Но не факт, что мои, вот вообще не факт. Бросила их на тумбочку и заползла под одеяло.

Успела вовремя — дверь отворилась и вошла Эмилия Карловна с лампой.

— Кто-то не услышал меня?

— А нам новенькая спать мешает, — сказали от окна.

— Отвернись к окошку, Маша. Лиза, спать немедленно, ясно? И не забывайте, что вы завтра дежурите в столовой. Приду и разбужу рано.

Эмилия Карловна ушла, что-то делать в темноте больше никто не стал, и скоро до меня начало доноситься размеренное дыхание спящих людей. Ко мне же сон не шёл, и я понемногу привыкла к лунному свету из окошка, и различала кровати, одежду в углу, тумбочки… да нормально всё видно, что уж.

…ЭТО я тоже отлично увидела. Девочка моих лет будто бы подошла к кровати и уставилась на меня. Одета она была — как все мы, в такое же форменное платье с передником. Коснулась моей ноги… но я ничего не ощутила. Она двинулась ближе… и это не была одна из моих соседок, это какая-то совсем другая девочка! Э-э-э… немного прозрачная девочка, потому что сквозь неё я видела луну в окне.

— А ну брысь, — сказала я ей, и для убедительности швырнула в неё ту самую мокрую одёжку.

И очень удивилась, когда та девочка пропала на ровном месте.