3. На отшибе

И потянулись дни — то слишком быстрые, то невыносимо долгие. Воспитательный дом оказался своим собственным отдельным миром, мало соприкасавшимся с жизнью губернского города.

Я далеко не сразу сообразила, где он вообще находится. Оказалось — на окраине Знаменского предместья, даже подалее монастыря, на опушке леса. В своей реальности я не слишком хорошо знала ту часть города, что за рекой Ушаковкой, а тут, значит, довелось познакомиться.

Впрочем, на лес мы разве что в окна смотрели. Говорили, что летом можно убежать — через забор там, или подкопы делали, и потом вернуться и получить по шее за побег — но зимой никто не дурак, чтобы сбежать и бродить по лесу. Тёплая одежда была преимущественно у старших, мальчишки так прямо даже выходили каждый день во двор — колоть дрова, которые подвозили раз в неделю, и носить воду, которую тоже подвозили — днём, в районе обеда. За дрова и воду платили попечители.

Жизнь и обеспечение были организованы так, что многое делали как раз воспитанники. Разгрузить подводу дров, перетаскать вёдрами три-четыре бочки воды, накрыть на столы перед обедом, начистить картошки, нарезать морковки-капусты-лука, вымыть полы, постирать и отутюжить бельё — в общем, воспитанники выходили отсюда вполне так готовыми к будущей жизни. Базовые бытовые умения — и плюс кое-какие знания.

Чему учили? Всему понемногу.

Закон божий — на нём спали, пытались делать задания по рукодельным предметам — шить или вышивать. Я же рассматривала этот предмет как введение в местную ментальность, потому что все же знают, да, а я нет, и это непорядок, знать нужно хотя бы в каких-то основах.

Теоретические предметы — словесность, чистописание, землеописание, основы истории, арифметика. Из этого списка мне было сложновато разве что чистописание — потому что не было навыка письма пером. Да-да, пером, птичьим, мать его, пером. Тьфу. Но что делать, вариантов нет.

Практические предметы для девочек касались в первую очередь их будущего предназначения — ну там хозяйки, или же прислуга. Вроде бы тем, кто завершал курс обучения с отличием, попечители выделяли некоторое небольшое приданое — в деньгах или в домашней утвари. И вроде бы, это облегчало дальнейшую жизнь — с деньгами-то хоть какая свекровка примет, пускай даже и сироту.

Также был вариант — остаться в приюте работать. Взрослых образованных людей не хватало, и выпускницам давали возможность попробовать — не классной дамой, так на кухне или в прачечной или, как Глафира, оказавшаяся как раз выпускницей, ещё на какой несложной, но нужной работе.

Наша Эмилия Карловна оказалась выпускницей Девичьего института — и тоже сиротой. Её порекомендовала сюда одна из попечительниц, Эмилия Карловна говорила о той очень хорошо — мол, и стипендию платила небольшую в годы учёбы, и подарки на Рождество и именины делала, и вот потом определила сюда на службу, и это хорошо.

Кстати, своё обещание про занятия франкийским языком наша классная дама не забыла — и трижды в неделю мы с ней и ещё с тремя девочками читали, писали и разговаривали друг с другом. Директриса Анна Иннокентьевна иногда заглядывала — что мы там на самом деле творим — убеждалась, что всё в порядке, как и заявлено, и отправлялась восвояси. А мне эти занятия нравились больше других, потому что Эмилия Карловна и знала больше, и объяснить умела хорошо. Знать не знаю, насколько хорошо было с произношением у неё самой, но она говорила — их в институте учил настоящий франкиец. Наверное, хорошо учил.

Как оказалось после, почти все предметы у девочек преподавали сиротки, попавшие в орбиту местной благотворительности. А дамы постарше тоже были найдены по знакомству — кому актуальна работа, да ещё и с проживанием. Приют наш располагался очень уж на отшибе, и ездить туда из города было совсем невесело. Впрочем, директриса Анна Иннокентьевна как раз приезжала каждое утро — у неё имелся свой экипаж, и вообще она как раз не нуждалась в жалованье, потому что покойный муж оставил ей некоторый доход. Но детей у неё не было, деньги мужа лежали себе в банке и приносили тот самый доход, а она каждое утро при любой погоде грузилась в экипаж и приказывала везти себя на службу.

Её первая помощница Ольга Зиновьевна проживала в преподавательском флигеле дома и сурово следила за порядком — днём и ночью. Я сама пока не сталкивалась, но болтали, что она плохо спит и за ночь два-три раза обходит все помещения приюта и смотрит, чтобы все спали, и чтобы всё было тихо. А если ловит кого-то за нарушением правил, то и розгами всыпать не брезгует. Про неё говорили, что у неё на иждивении престарелая мать — где-то в городе, и она оплачивает для матери комнату с пансионом в доме у хорошей хозяйки. А сама довольствуется тем, что есть здесь — отдельная комната, пропитание и какое-никакое жалованье от попечителей.

С преподавателями я нашла общий язык довольно быстро — потому что многое знала, а чего не знала, то старалась поскорее выучить. Шить-вышивать умела, ну как, не здешняя Ангелина, но я сама, а её рукам пришлось смириться и делать. Хозяйственные работы мне тоже были знакомы, так что — ничего особенно страшного. И я не нарывалась на уроках, в отличие от многих. Сказали — сделала, а то и переделала. Для меня, по сути, взрослой, все здешние требования были кристально ясны и понятны. Потому что, ну, держать в повиновении и порядке больше сотни детей в возрасте от пяти-шести до семнадцати лет — очень непросто. Если не строить — сами не построятся никак. И если не занимать, то очень быстро тут всё разнесут.

А разнести пытались даже несмотря на контроль, разные постоянные занятия и строгие правила. Я ловила обрывки слухов о том, что провинившихся ссылают в какое-то отдельное крыло, куда лучше не попадать, потому что там холодно и страшно. Почему страшно — я так и не узнала. На прямые вопросы никто не отвечал, все только и говорили — встретишься, не перепутаешь.

Я не подозревала, что очень даже встречусь. Потому что для нормальной жизни и нормального общения недостаточно одного моего желания — а мои соседки нормально жить рядом со мной не желали никак.

После уже я слышала, что проверка новеньких на прочность считалась в здешнем мирке делом совершенно необходимым. В том числе потому, что это было запрещено, и если вдруг всплывало, то и зачинщики, и участники получали по первое число. Некоторые новенькие сразу же жаловались наставникам, их переставали травить, но в круг общения не принимали — потому что гнилой, зачем с таким дело иметь? А так сказать межличностные отношения в группах очень часто были связаны именно с делами за пределами правил — списать домашнее задание, делать важные дела после отбоя — куда-то сходить, что-то принести, куда-то забраться, да и просто побеситься или поговорить в спальне. Мальчишки иногда дрались стенка на стенку, то есть спальня на спальню, но у них вообще вся территория была поделена, и заходить на чужую не разрешалось. Общие места вроде столовой либо принадлежали победителям очередного сражения, либо делились по площади — половина на половину, треть на две трети и ещё как-то — либо по времени. Проигравшим отдавали ночное время, естественно. А поскольку дежурить в столовой должны были все, то невольных нарушителей преследовали и били.

В общем, доведись до меня, я бы придумала этим детям занятия от рассвета и до заката. Просто чтобы было, куда девать энергию и дурь. Но здесь ничего подобного пока ещё не осознавали, и были уверены, что воспитательная работа — это закон божий вкупе с молитвой, работа на благо приюта и наказания, наказания, наказания.

Наказаний существовало много. Оставление без обеда и без ужина, дополнительные дежурства по дровам, по кухне, по уборке, по стирке. И — ночь или несколько ночей в отдельном крыле, в том самом, о котором рассказывали, что там холодно и страшно. Уже на моих глазах соседку Лизу оставляли без обеда, а соседку Стешу — рыжую заводилу — отправляли дополнительно на кухню. Впрочем, их это не останавливало — дури хватало, и её нужно было куда-то выплёскивать.

Мне ещё несколько раз портили вещи — как бы случайно роняли в грязную лужу на полу в умывальне, и ничего не оставалось кроме как тут же полоскать и потом сушить ночью на печке, и потом только надевать. Однажды за обедом юбку моего форменного платья прикололи двойной булавкой к юбке соседки Маши, Маша не заметила, начала выбраться из-за стола, дёрнулась… На первом после обеда уроке по рукоделию мы обе должны были стоять и смотреть, как работают другие — в наказание за то, что ходим с дырами и вообще допустили порчу формы, а потом спешно зашивать образовавшиеся дыры на юбках. Я ничего не сказала ни Эмилии Карловне, ни Ольге Зиновьевне, а Маша плакала и говорила, что она не при чём, и что её наказали несправедливо, и потом ещё вечером в спальне бросилась с кулаками на ту же Лизу — мол, новенькая ладно, поделом ей, а она-то, Маша, при чём? У неё теперь тоже несделанное задание, и завтра в свободный час после обеда нужно идти в класс рукоделья и делать всё то, что другие сделали сегодня!

Я не сказала девчонкам ничего. Вот правда, я попыталась в начале как-то взять процесс в свои руки, даже предложила помощь с домашним заданием по арифметике — задачи на дроби всем были отчего-то сложны. Но меня назвали деревенской дурой и от помощи моей отказались. Больше я не предлагала.

Меня обливали водой, когда я спала, и будили. Или просто будили среди ночи и говорили, что уже утро, и когда я вставала, начинали надо мной ржать.

Мой компот или чай как бы случайно опрокидывали. Однажды и тарелку перевернули, но рядом случилась Эмилия Карловна, она и заставила Лизу с Настей всё это убирать, а мне принесла другую.

Мою тетрадь по чистописанию как-то залили чернилами. Преподавательница Александра Петровна, дама в годах, строгая и серьёзная, уже поняла к тому моменту, что с чистописанием у меня не очень, и конечно же, списала происшествие на мою общую неуклюжесть и неумелость в обращении с чернильницей, на что и был расчёт, как я понимаю. Что ж, я тоже осталась без обеда, и потом ещё должна была вечером прийти в класс и переписывать всю изгаженную тетрадь начисто. Когда я завершила, то спросила Александру Петровну:

— Вы поверили, что я сама разлила чернила?

— Что значит — поверила? — спросила она с недосягаемой высоты своего статуса. — Причем тут «поверила»? Я вижу твои закорючки в тетради, я вижу, что ты совершенно не стараешься, и чему я должна верить? Ты полагаешь, что наказана незаслуженно?

Я полагала, что дело тухлое, и более ничего ей не сказала. Спросила разрешения пойти да и пошла. И в спальне, конечно же, обнаружила очередную гадость в постели.

Я даже и не поняла, что это за серый комок, потому что свеча давала очень мало света. А потом дотронулась — и обнаружила шерсть, присмотрелась — фактически, подстроила зрение к темноте, я теперь это умела — и увидела дохлую мышь.

О нет, я не боюсь мышей, но обычной человеческой брезгливости-то никто не отменял, и где мне взять теперь чистую простыню? Я от души выругалась и выплеснула в ту сторону всю злость, какая уже накопилась у меня за десять здешних дней — и на соседок, которым я не ко двору, и на преподавателей, которые не успевают везде, и на администрацию, которой плевать, и вообще на всю мою здешнюю жизнь.

Несчастная мышь неведомым мне образом была подброшена вверх, почти под потолок, приземлилась на пол — на все четыре лапы, между прочим, и дала дёру. Но сдуру сначала сунулась под ноги Лизе, потом Стеше, потом Насте, Маша с дикими воплями заскочила с ногами на тумбочку — прямо в обуви, и только одна Тася забилась в угол подальше и, кажется, молилась.

Конечно же, на крики прибежала сначала оказавшаяся поблизости Глафира, потом Эмилия Карловна, а потом и Ольга Зиновьевна. Никакой мыши уже и близко не было, но все кричали, и в этом крике ничего было нельзя понять, пока Ольга Зиновьевна не сказала что-то Маше, и та замолчала, и остальные следом за ней.

Дальше последовал допрос, все допрошенные как одна сказали, что я принесла мышь и выпустила её в спальне, чтобы их всех напугать, а меня и слушать не стали.

— Собирайся, — сказала мне Ольга Зиновьевна. — Сегодня ты ночуешь в старом крыле.

Мне разрешили взять ночную сорочку и умывальные принадлежности, и Ольга Зиновьевна лично повела меня в то старое крыло. Эмилия Карловна осталась беседовать с остальными, и я знать не знаю, что она им говорила.

Меня привели в обычную спальню, даже не самую холодную, и велели занять одну из кроватей. Дверь заперли на засов снаружи.

А я села на ту кровать и порадовалась, что одна и что никто не помешает мне спать — наконец-то.