4. Полезное знакомство

Я проснулась от того, что кто-то с воплем пробежал мимо меня, ещё и с громким топотом. Подождала немного — вдруг показалось?

Тот же самый кто-то или другой — но он пробежал обратно, и ещё кто-то за ним, а следующий кто-то даже присвистнул. И тут я уже подскочила — потому что ну сколько можно-то, почему даже в отдельной комнате не поспишь?

Подскочила, открыла глаза и ничего не поняла.

Потому что света не зажигали, весь свет — от луны в окно, и тени от оконного переплёта чётко лежали на соседней кровати. Кровать застелена, как и была.

Я осторожно огляделась — все кровати застелены, никого ко мне не подселили, пока я спала. И что это тогда? Повертела головой, не увидела никого. И снова легла, потому что ну мало ли — вдруг кошмар какой приснился?

Но стоило мне закрыть глаза, как вся эта дребедень началась снова. Бегали, швырялись чем-то, и даже говорили, но слова я разбирала отчего-то плохо, это топали громко, а болтали тихо. Почему я сначала и подумала, что это сон.

Решила не шевелиться и не подскакивать, а тихонечко открыть глаза и посмотреть, прикрываясь кромкой натянутого на голову одеяла. Дышать ровно, спокойно, и поймать врасплох тех, кто тут носится — кто бы это ни был. И когда в очередной раз понеслись мимо, затаила дыхание, приготовила руку, молниеносно вытащила её из-под одеяла… чтобы схватить пустоту. И услышать смех, издевательский смех.

Смех-то меня и доконал, я снова подскочила, чтобы теперь уже вломить, по-настоящему вломить. И увидела их.

Пятеро, четыре девочки и мальчишка, мальчишка поменьше, лет десяти, а девочки — плюс-минус как я. Только вот… прозрачные. Сквозь одну виднеется луна, сквозь вторую — тени на стене.

— Что за нахер? — смотрю и не понимаю.

Ну нет у меня приличных слов, вот правда, потому что… потому что.

А эти паразиты ржут — чем-то я их очень насмешила.

— Слышь, Любка, как она нас назвала, — хохочет мальчишка.

— Замолчи, дурень, — прошипела ближайшая ко мне девочка. — Она того, нас одним пальцем прихлопнуть может, и если до сих пор этого не сделала, то потому, что не проснулась ещё до конца, ясно тебе?

Я ничего, совершенно ничего не понимаю и высказываюсь, так сказать, без ограничений — как в домашней жизни, когда не было уже сил эту жизнь спокойно терпеть и никак не комментировать. Ржут все пятеро, хоть и относит их от моей кровати к стенкам, но всё одно ржут.

— Ты осторожней, близко к ней не подходи — она и слова-то какие правильные знает, — мальчишка от хохота только что не пополам складывается.

— Иди-ка сюда да объясни уже, что здесь вообще происходит, и какого чёрта вы мне спать не даёте, — вздыхаю и сажусь на кровати.

— Смотри, сама позвала.

— И что-то от нас хочет.

— И вообще она нас слышит.

— И говорит с нами.

— Это как так получилось?

Мои ночные гости недоумевают, я жду.

— Маруся, ты самая умная, иди объясняй, — говорит мальчишка.

— Отчего я-то? Сам бы объяснил, ты у нас бойкий, — девочка нервно передёргивает плечами.

Я приглядываюсь — она одета в нарядное платье и изящные туфельки, а волосы её красиво заплетены.

— Маруся, объясни мне, пожалуйста, что происходит, — говорю. — Кто вы такие и что здесь делаете.

— Живём мы туточки, — ухмыляется мальчишка. — Я Степан, а ты кто?

Он одет в косоворотку и штаны, тут так все мальчишки одеваются, у них такая форма, а на голове у него такая кепка… мне вспоминается слово «картуз».

— А я Ангелина. Меня сюда закрыли в наказание, я думала, хоть высплюсь, а тут вы.

— Да выспишься ещё, успеешь, — машет рукой ещё одна девочка, с двумя тонкими косичками. — Я Вера.

— Я Варя, — волосы этой девочки окружают голову пышным светлым облаком.

— Я Люба, — девочка в косынке на голове подходит чуть ближе, и я понимаю, что уже видела её.

— Это ты приходила в нашу спальню? Старшая-вторая группа.

Групп девочек четыре — старшая, старшая-вторая, помладше, средняя и младшая. Меня отнесли ещё не к выпускницам, но на предыдущую ступень.

— Там моя кровать. Я любила спать больше всего, и до сих пор прихожу там поспать.

— Иди, пока меня нет, — усмехаюсь. — Заодно попугаешь тех, кто остался.

— С ними неинтересно, они только верещат да пугаются, а ты разговариваешь, лучше уж с тобой, — честно говорит девочка.

Наше знакомство привлекает еще двоих — откуда-то из самого тёмного угла. У одной в руках лампа — обычная керосиновая лампа, только, гм, прозрачная. И свет от неё какой-то такой же.

— Я Нюта. Могу посветить, если темно, — хихикает она.

— Я тоже могу, — у второй девочки в руках подсвечник на три свечи. — Я Туся.

— Вот и познакомились, — киваю. — Рассказывайте давайте.

— Чего тебе рассказывать-то? Сама, поди, всё знаешь, — мальчик Степан пробирается ко мне и садится рядом на кровать. — Скажи, только честно — тебе что, совсем-совсем не страшно?

Я задумалась — страшно ли мне? И понимаю, что — нет, не страшно.

— Я думала, что вижу вас во сне. А когда поняла, что нет, не во сне — то уже вроде бы и привыкла, — пожимаю плечами. — И нет, я ничего не знаю. Я всего десять дней, как сюда попала, а до того у меня была совсем другая жизнь. И я пока совсем не понимаю, как вообще здесь можно жить.

— Можно, если больше негде, — хмыкает девочка с лампой, Нюта. — Если у тебя все умерли, и никого не осталось.

— У меня все умерли и никого не осталось. Только дед с бабкой, но они меня сильно не любят. Дед меня сюда и сдал.

— А некромантов никто не любит, я слышала, — говорит тихо Маруся, девочка, которую назвали самой умной.

— Кого-кого? — не понимаю.

— Таких, как ты, — ухмыляется Степан. — Мы тебя, конечно, тоже не любим, но готовы поговорить, и может, ты нас за это сразу не побьёшь.

— Да я вообще не собираюсь вас бить, вы мне зачем? — не понимаю. — Особенно если расскажете, что вы тут делаете и что вообще происходит в этом дурацком приюте.

— Происходит ровно то же, что и везде, здесь ещё не самое плохое место, я знаю, я ещё в двух была, — сообщила девочка с подсвечником, Туся. — А тут… ну мы просто остались, и всё. Так вышло. А прогнать нас некому.

— Куда прогнать? — я понимаю, что как-то отчаянно туплю, но пока иначе не выходит.

— На ту сторону, — поясняет Маруся. — Ты из тех, кто может это сделать. Но если ты хочешь, чтобы мы что-нибудь тебе рассказали, тебе придётся не развоплощать нас.

— Я не умею никого развоплощать, — говорю честно. — Но готова поговорить. Почему я могу с вами разговаривать?

— Потому, что ты некромант, — серьёзно говорит Маруся.

— И потому, что ты тоже мёртвая, — хохочет Стёпка.

— Чего это я мёртвая? — не понимаю.

Потому что живая я, живая! Мне бывает холодно и голодно, я ощущаю боль — и от розог дедовых тогда, и когда месячные — отдельная проблема в этом месте-времени, да и вообще! Живая я!

— Правда, Стёпка, ты с чего взял-то, что она покойница? — недоумевает Люба.

— А я не говорил, что покойница, я говорил, что мёртвая! Ты сама-то покойница что ли?

Та только вздыхает.

— Расскажи, в чём разница, — прошу Стёпку.

— А я чо, знаю? — говорит он как ни в чём не бывало. — Вижу, ну, да это всякий увидит. Всякий, кто как мы. Девчонки тоже видят, просто помалкивают.

— Да расскажи уже, что ты там видишь, паразит мелкий, — начинаю злиться.

— Ну вот, и этой я тоже мелкий, куда деваться-то, — а он, знай, усмехается, ещё и орехи из кармана достал — такие же призрачные, как он сам, и принялся их грызть, а скорлупу сплёвывать на пол, но она до пола не долетала.

Я слышала, что осенью всё население приюта отправлялось на заготовки — грибов, ягод, орехов. Но щелкать орехи разрешали только на улице, и если находили хоть скорлупочку на полу, то отбирали у всей комнаты.

— Мы видим, что ты не такая, как все другие живые, — терпеливо сказала мне Маруся. — Ты как будто немного такая же, как мы. Такая же девочка, могла бы быть с нами. Но внутри у тебя кто-то совсем другой, не девочка.

— Бабушка, ага, — хмыкаю.

— Чего бабушка-то? — не понимает Стёпка.

— Потому что когда я дома умерла, мне уже было шестьдесят семь лет.

— Сколько-сколько? — не поверил Стёпка. — Врёшь, бабы столько не живут. Или в родах мрут, или опосля, от работы. Ну или ты там барыня была, но на барыню не похожа, барыни матерно не ругаются, они страсть какие воспитанные все, — и снова ржёт.

— Так я и по-воспитанному могу, — пожимаю плечами. — Дома я сначала долго училась, потом работала преподавателем в медицинском университете, а потом устала и пошла к знакомцу помощником руководителя. А потом уже меня из рук в руки передавали, как ценного специалиста, — усмехаюсь воспоминаниям.

— Дома — это где? Расскажи! — потребовал Стёпка. — А то мы ничегошеньки не увидели, никто — ни я, ни девчонки! Я-то хоть родную деревню повидал, и ещё Нютка, мы хомутовские. И Любка вон из Карлука. А остальные здешние-городские, жизни не знают!

— Что же ты всё время Марусю спрашиваешь о том да об этом, если она жизни не знает? — подкалывает его Люба.

— Она много книжек прочитала, — отмахивается Стёпка. — Это другое.

— Ну вот раз вы такие умники-разумники, то расскажите уже, что происходит. Почему я вас вижу, что вы вообще такое и что здесь делаете.

Потому что никто, ни один человечек здешний не сказал мне — что я такое, чем отличаюсь от всех прочих и что с этим делать. Пока я не ощущала в себе никакой особой разницы с другими, и ничего не понимала о той мифической силе, которую пообещала мне та женщина в начале и которая до полусмерти напугала Кирилу Евсеича и его Демьяна.

— Живём мы тут, сказали же, ты что такая непонятливая, — Туся с подсвечником тоже подходит ближе и садится на кровать напротив.

Это становится сигналом — рядом с ней устраиваются Люба и Вера, и лохматушка Варя, а Нюта и Маруся пристраиваются с другой стороны от меня. Наверное, это выглядит со стороны очень странно, но мне сейчас совершенно нет дела до того, что подумает Ольга Зиновьевна, если ей вздумается проверить, сплю я или нет.

— Мы жили в этом доме, — говорит Нюта, она тоже бойкая, как Туся и Люба. — До прошлой зимы жили, а потом что-то случилось.

— Мор случился, — говорит Стёпка со знанием дела.

— Эпидемия, — поправляет его Маруся, девочка, прочитавшая много книг.

— Тиф? Холера? Оспа? — что там ещё могло быть, в семидесятых годах девятнадцатого века?

— Не знаю, — вздыхает Маруся, — нам здесь не говорили.

— Кажись, кто-то из возчиков привёз сырую воду, не кипячёную, и сам уже не то кашлял, не то дристал, не то всё разом, — сообщает Нюта. — И учителка ездила в город к своим на пасхальную седмицу, и тоже вернулась нездоровая. Но она злая была, мы её не любили.

— И напились той воды, и учителка ещё ходила и кашляла на всех.

— А потом закашляла директриса, Марь Васильна. Она так-то не злая была, ходила, проведывала заболевших, хоть доктор и сказал — и-зо-ли-ро-вать. То есть запереть и чтоб никто живой не входил.

— Правда, того доктора мы больше и не видели.

— Я первым того, и ваще не понял, что случилось, раз — и я есть, и ещё один я есть, лежу на кровати, но новый я уже могу и на кровать, и в окошко, и меж половиц, и куда хочу вообще! Потом ко мне Маруся присоседилась, а уж потом и другие.

— Все, что ли, кто не пережил эпидемии? — не верю я.

— Не, не все, — качает головой Стёпка. — Только те, кто быстро кончался — раз, и тут. Не успевали понять, куда им надо.

— А куда им надо? — я ж не знаю!

— Ну как, а царствие небесное для кого? Нам зачем про то каждый божий день твердили? И где теперь то царствие небесное? — Люба только что руки в боки не упёрла.

— Бога побойся, Люба, что ты такое говоришь, — вздохнула Вера.

— А что? Я бы посмотрела, каково там. Но как туда заглянуть — не ведаю.

— И что, вас здесь ещё сколько-то? — надо же понять.

— Нет, мы все здесь. Больше никто не остался, — со знанием дела говорит Стёпка. — Остальных в яме хоронили, чуть опосля, большая такая яма, этим самым засыпали, как его…

— Известью, — тихо говорит Маруся.

— Остальных, а вы? То есть… ваши тела?

— Сгорели быстро, был пожар в лазарете, он отдельно стоял, теперь нет его, разобрали, — Стёпка показывает куда-то в окно.

— Так, и что же, заупокойную служили? — надо же что-то понять.

— А как же! Батюшка из города приезжал, — кивает Вера.

— И мы послушали, — сообщает Туся. — Красиво пели наши, кто выжил.

— И вы всё равно здесь остались? — не понимаю.

— Всё равно, — Стёпка поднимается. — Шут знает, отчего, но вот видишь, остались. И пока ты не пришла, даже поболтать-то не с кем было. Нас не видят и не слышат, только пугаются да визжат. Дураки.

— Вот она я, со мной можно поговорить. И что теперь?

— Приходи к нам, играть будем, — улыбается Нюта, выглядит это жутковато.

— Или отпусти нас туда, где нам положено быть, — вздыхает Вера. — Ты можешь.

— Я, конечно, может и могу, только ничего, ничегошеньки о том не знаю, — говорю им честно.

— Как так не знаешь? — спрашивает меня недоумённо сидящая рядом Нюта. — Ты же говоришь, раньше бабушкой была! Бабушки всё знают, — сообщила она непререкаемо.

— Так про мою тогдашнюю жизнь я всё и знала, или почти всё, — усмехаюсь. — Но там не было никакой силы и никаких некромантов тоже не было. У нас, понимаете, всё просто — либо ты жив, либо нет, и никаких промежуточных вариантов. Это когда душа там живая не пошла, куда положено, или тело трепыхается и душу подходящую ждёт или что там ещё бывает.

— И нежити что ль нет? — не верит Стёпка.

— Ну в сказках там или в книгах, или ещё в чём таком, — у них тут нет ни кино, ни игр, так что можно не вдаваться в подробности. — А в настоящей жизни нет.

— Да ну, не может такого быть. И что, не бывает так, что кто-нить погано помер и шляться пошёл?

— То есть — шляться пошёл? Помер — значит, помер, всё. Страшилки рассказывают, но это и есть страшилки, а на самом-то деле все знают, что такого не бывает, потому что не бывает никогда, — о как я загнула.

— Не-е-ет, — качает головой Стёпка, — если жил, как человек, да помер, как положено — ну там от старости, или от болезни какой — то и посмертие тебе будет, какое человеку свыше дадено. А если лихие люди порезали али голову проломили и под кустом бросили без погребения и молитвы — вот тут уже можно подняться, пойти да поискать тех лихих людей и с собой на эту сторону забрать.

— Если бы у нас было так, то стольких бы забрали, живых бы не осталось, наверное, — усмехаюсь нервно, потому что очень хорошо представила.

Так-то я пережила девяностые со всеми вытекающими, и после тоже встречала разное. Уж кое-кого точно бы пришли и забрали, если бы могли.

— Так у вас поди тоже некроманты есть, они нежить изничтожают и людям жить дают, — возразил Стёпка.

— Да ладно тебе, нет у нас никаких некромантов. И поэтому я вовсе не верю, что какая-то особенная. Вот разве что с вами поболтать могу.

— И что, ничего-ничего особенного не делала никогда? — не верит Туся.

— А смотря что считать особенным, — возвращаю ей усмешку. — Ну, хотел дед высечь меня и уже было начал, но мне так плохо стало, что рассказали потом — сила из меня полезла. Я-то в беспамятстве была, ничего не помню.

— И что, все в живых остались? — изумляется Люба.

— Да вроде, — пожимаю плечами. — Это ж купец Апрелков, попечитель здешний.

— А откуда у него внучка-некромант? — не поверила Маруся.

— От зятя, — говорю, — вроде Голохвостовы как раз некроманты.

— Так ты не Апрелкова.

— Мама покойная у меня была урождённая Апрелкова. А отец из Голохвостовых.

— Не знаю таких, не слышала, — пожала плечами Маруся.

— А ты откуда такая умная, что обо всех слышать должна? — надо же понять, правда?

— Мой батюшка служил в доме губернатора, — вздохнула она. — Сам всё знал и нас учил. У меня учителя были, пока он был жив. Это потом уже нас с братом бабушке отдали, маменьке нашей матери, когда он преставился, а бабушка брата в дело определила, в лавку, а меня не захотела кормить и сюда отправила.

Что же, выходит, купец второй гильдии Апрелков не единственный, кто сплавил родню в приют с глаз подальше?

— Мы ей давно говорим — сходи уже к той бабке да попугай её хорошенько, не до смерти, понятное дело, но там чтоб язык отнялся, скажем, а она не хочет, — хихикнула Люба.

— Негоже это, грех, — вздохнула Маруся. — Не надо так делать. Что-то ты не пошла своих пугать, кто тебя на ярмарку взял и в городе бросил.

— Чего? — не поняла я.

Мне тут же начинают рассказывать, что Люба — сирота, жила в доме дядьки, отцова брата, и тот брат взял её, как и других детей, на ярмарку. А двоюродные братцы, дети того дядьки, завели девчонку куда-то далеко от торга и бросили там — в незнакомом-то городе, и Люба далеко не сразу поняла, что с ней, и в приют тоже попала не сразу.

Мне очень жаль и Любу, и Марусю, и я начинаю расспрашивать остальных — а они как тут оказались. И что же, тут у каждого, оказывается, своя история и свой счёт к окружающему миру.

Стёпка и Нюта признакомились ещё в родной деревне, жили из милости в доме купчины, где служили их матери. Сначала умерла родами одна мать, а потом и вторая — от побоев, и другие дети стали задирать и шпынять сирот. И тогда эти двое не придумали ничего лучше, чем стащить на кухне хлеба и флягу под воду и пойти по тракту искать счастья. И это в моё время Хомутово Иркутску фактически дальний пригород, и то километров пятнадцать-то есть, а тут и все двадцать с гаком будет. Но дети оказались упорны, пару раз переночевали в лесу, благо, стояло лето, а потом добрались до города. Попытались стащить хлеб и козий сыр в каком-то дворе, были изловлены и прямо сразу отправлены в приют, благо, он тут недалеко.

У Верочки мать умерла от чахотки, она жила заботой монахинь Знаменского монастыря — смотрела за монастырскими курами. Хотела и сама стать монахиней, но сначала нужно было Верочку вырастить и устроить в жизни, и — не успела. А по смерти матери Вера очень быстро оказалась в приюте.

Отец Вари был комедиантом. Бродяжничал по губернии и показывал всяческие представления по воскресеньям и в праздники, за то его кормили. Её тоже много чему научил, в том числе — заглянуть в карманы, чтобы никто этого не понял. Отца убили, обвинив в краже, а случилось это в Сибирске, и уже здешний городовой отвёл Варю в приют.

Семья Туси погибла на пожаре — задохнулись в дыму. Сама она была в ту ночь в гостях у бабушки, отцовой матери, у неё и осталась жить. Но бабушка не пережила зимы — простудилась и слегла, и уже не встала, а дядька не пожелал кормить лишний рот и определил Тусю в приют.

Мне захотелось их всех обнять и утешать. Я даже попыталась.

— Ты чего, мы давно уже привыкли, — отмахнулся Стёпка и вывернулся из-под моей руки. — Но всё одно приятно. Ты, если что, зови, поняла? Мы придём и поможем.

— Хорошо, — не стала отказываться я. — Вы тоже говорите, если что нужно, хорошо? Я здесь никто и звать никак, сами понимаете, но вдруг смогу что-то для вас сделать?

— Приходи ещё, с тобой хорошо разговаривать, — отвечает серьёзная Маруся.

— Если всё пойдет так же, как сейчас, то я сюда просто переселюсь, — усмехаюсь нервно. — Но я только за, с вами интереснее, чем с моими соседками.

— Они в твою кровать что-то спрятали, — хихикает Нюта. — Думают, ты придёшь и не глядя, ляжешь в постель.

— Они уже подсовывали туда дохлую мышь. Но потом оказалось, что она живая, просто прикидывалась, потому что она убежала.

— Не, врёшь. Или дохлая, или убежала. Или ты её оживила, — ухмыляется Стёпка.

Я? Оживила дохлую мышь? Видимо, на моём лице написано всё недоверие этого мира, потому что они снова ржут надо мной, все, кроме серьёзной Маруси.

— Конечно, ты, — говорит Нюта. — Если ты некромант, ты можешь оживить мышь, тебе стоит только захотеть.

— Я не захотела, я просто очень разозлилась.

— Теперь знай, что будет, если ты просто разозлишься, — хохочут они все.

А я думаю — может, мне вообще попроситься сюда жить? Надо будет попробовать.