5. Иллюзия победы

Конечно же, я снова не выспалась, но безусловный профит молодого тела — много сил. И когда засов на двери открыли и громко велели мне подниматься, я проснулась, поднялась и в совершенной несознанке отправилась в родную спальню.

Сейчас я даже не могла точно сказать, чем и когда завершились наши ночные посиделки. Помню только, что мы рассказывали друг другу всякое из нашей прошлой жизни — здешняя компания о приюте и о том, что у каждого было до него, а я — о семье купца Апрелкова и немного о той, другой, домашней жизни. Чуть-чуть, о том, что может быть понято здешними детьми. И в какой момент я всё же уснула — не знаю.

И вот Глафира разбудила меня и велела идти умываться и одеваться, и дальше, и я иду. В спальне нет никого — все в умывальне, надо думать. Я осторожно исследую кровать, помня о словах Любы, что мне снова подсунули какую-то гадость — ну точно, мокрая грязная тряпка пролежала под одеялом всю ночь. Я даже не стала смотреть, что это там такое, быстро подхватила полотенце и всё прочее и побежала умываться.

В умывальной как всегда бесились и брызгались, но я как-то пристроилась с краю, что наши меня не заметили, и ладно. И встретилась я с ними только в столовой.

— Смотрите, пришла, — усмехается Стеша.

— Сейчас обратно пойдёт, — Лиза нехорошо сощурилась.

Я неожиданно для себя мгновенно поняла, что она сейчас сделает — обольётся и скажет, что это я её толкнула.

— Стой, — говорю тихо и внятно, и она замирает, вот прямо замирает, а я продолжаю: — Не смей, поняла? А если обольёшься, то скажешь правду — как есть, ясно?

Лиза молчит и смотрит на меня расширившимися глазами, а Стеша продолжает за неё:

— Поговори тут ещё у нас!

Переворачивает на себя стакан морса и громко визжит, привлекая к себе внимание Эмилии Карловны — та уже бежит от стола маленьких девочек, и Ольги Зиновьевны — она всегда присутствует на всех трапезах.

— Что происходит? — спрашивает эта последняя громко и грозно. — Снова Апрелкова?

— Да! Да! Это опять она! — верещит Стеша.

— Козина, замолчи уже, — морщится Ольга Зиновьевна, и Стеша наконец-то закрывает рот, и становится тихо. — Я слушаю, Апрелкова. Что произошло?

— Говори, как есть, — велю Лизе, не сводя с неё глаз.

Она вздыхает, видно — ей не хочется говорить, как есть. Но всё же говорит — очень тихо.

— Ну… мы хотели, чтобы её снова наказали. И договорились, что кто-нибудь обольётся, а скажем, что это она облила, — и смотрит в пол, глаз не поднимает.

— Вот как, значит. Кто это — «мы»? Ты и Козина?

— И ещё Мысикова, Васькина и Гвоздодёрова, — добавляет Лиза тихо.

— А мышь кто вчера принёс? — спрашивает Эмилия Карловна, но её как будто не слышат, молчат.

— Кто вчера принёс дохлую мышь? — я оглядываю всех пятерых, задерживаю взгляд на каждой.

— Не смотри на меня так, мне страшно! — взвизгивает Маша. — Ну, я принесла, мне мальчишки сказали, где взять дохлую мышь!

— Почему дохлую-то, живую, — хмурится Ольга Зиновьевна.

— Она была холодная, — бурчит Маша.

— Замёрзла и отогрелась потом? — хмурится Эмилия Карловна.

И я понимаю — не верит, у неё в голове не стыкуется — мышь была дохлая, а потом бегала по спальне и коридору и вовсе убежала куда-то. Ну да я сама не верю тому, что мне вчера рассказали мои новые друзья.

— Все пятеро сейчас ко мне, потом на уроки, — командует Ольга Зиновьевна. — Козина, сначала убрать тут всё и переодеться, потом ко мне.

— А как же завтрак? — Маша пытается посмотреть умильно.

— Без завтрака сегодня. И без обеда, — разворачивается и отходит к столу мальчишек, и там тоже выводит кого-то едва ли не за ухо.

— Ну мы тебе потом покажем, — злится Лиза.

— Лиза, — останавливает её Эмилия Карловна. — Не ты ли говорила мне со слезами, что Акулина мешает вам всем спать, дразнится нехорошо и что ещё делает? Обливает тебя водой? А на самом деле это делала ты?

Лиза тут же смешалась — вроде ей и врать не хочется, и сдаваться — тоже. И я отчего-то всё это отлично вижу.

— Может быть, Лиза хоть раз скажет правду? А не как всегда делает? — смотрю на неё внимательно и недобро.

Лиза так глянула на меня, что я на миг испугалась — а ну как вцепится в волосы сейчас? Но она разревелась и выбежала из столовой. Остальные потянулись следом за ней, а Эмилия Карловна взглянула на меня, как будто хотела что-то сказать… но не сказала ничего. И пошла следом за ними.

Я же спокойно доела кашу — да неужели! — и пошла на первый урок, а это словесность, и вчера задавали прочесть длинное стихотворение о государе императоре и сегодня нужно было его обсуждать. Я прочитала вчера после уроков сразу же, и хорошо, и вроде даже что-то помню ещё. Кроме нас шестерых, в классе ещё двенадцать девочек — из двух соседних спален, и конечно же, все они видели скандал в столовой и с удивлением смотрят на меня.

— Ты их победила? — первым делом спрашивает меня Таня, или ещё её зовут Тань-Тань, она отчасти китаянка, и у неё есть две сестры — Маня и Саня, так их называют.

Они тройняшки и очень похожи друг на друга, но волосы Тани черны, а у Мани и Сани светлые, у Сани даже рыжеватые немного. Говорят, их отец служил кому-то из местных купцов и привёз их мать из Поднебесной из очередного вояжа за чаем и фарфором. Как они оказались в приюте, я не знаю. Но все три отлично говорят по-русски и вообще стараются учиться. Им проще, чем другим — их уже трое, они держатся сплочённой группой, но иногда заходят поболтать в нашу спальню.

— Не знаю, но Лиза созналась, что я не виновата, и это они всё придумали — и мышь вчера, и морс сегодня, — пожимаю плечами.

— Так ей и надо. Садись со мной, а Мань и Сань сядут вдвоём.

— Спасибо, — улыбаюсь ей.

И тут зашла Александра Петровна, и мы все вскочили, приветствуя её.

— Добрый день, дети. Начинам урок, — кивает она и оглядывает класс. — Где остальные?

— У Ольги Зиновьевны, — говорю.

— А что случилось? — похоже, Александра Петровна не была сейчас в столовой.

И ей тут же начинают пересказывать, как Козина и Коломенцева хотели напакостить мне и попались сами, и что же, выходит, зря я думала, что моё противостояние с соседками по комнате никого не интересует? Да ещё как интересует, оказывается! Они знают ещё побольше моего об этом деле!

— Что ли всё знают и обсуждают? — спрашиваю тихонько у Тани.

— Конечно! — говорит она, но тут же толкает меня в бок — мол, слушай.

Я слушаю, и Александра Петровна — тоже.

— В самом деле, так и вышло? — хмурится она. — Ладно. Значит, Апрелкова, с тебя и начнём. Домашнее задание.

С уроками, слава богу, у меня здесь проблем не было. Я ещё не закончила выразительно читать восхваление государя императора Александра Николаевича, когда явились мои соседки — все пять. Мрачные, зарёванные. Следом за ними вошла Эмилия Карловна, извинилась, попросила разрешения забрать ненадолго к Ольге Зиновьевне ещё нескольких девочек. И забрала Мань и Сань, сказала — они сейчас вернутся.

Я прочитала стих и что-то там сказала о том, какими словами автор пытается подчеркнуть исключительное положение того человека, о котором стих, чем вполне так удивила Александру Петровну. Она милостиво кивнула — садись, мол, и тут же спросила особо зарёванную Стешу.

Стеша хлюпала носом и ничего ответить не смогла.

— Козина, домашнее задание было не для тебя? Ты у нас занята важным делом — с новенькими воюешь? — сощурилась на неё Александра Петровна.

— Простите, Александра Петровна, — вздохнула та.

Получила свой «неуд» и села, и зыркнула на меня, и попыталась что-то шёпотом сказать Лизе, с которой сидела за одной партой.

— Не сметь разговаривать, — Александра Петровна подошла и громко стукнула указкой по их парте, обе вздрогнули.

Вообще она и раньше боролась с шумом, посторонними делами и всем прочим, что мешает уроку. Я же про себя посмеялась — эту бы Александру Петровну к нам, где что ученику, что студенту лишний раз не возрази и замечание не сделай — потому мне и надоело в конце концов. Или ты требуешь, и у тебя в итоге получаются знающие твой предмет ученики, или ты развлекаешь их в течение пары, чтобы на головах не ходили, и вытаскиваешь из телефонов, не имея, по сути, никаких средств воздействия, кроме себя самой и содержимого своей головы, и может быть, экрана проектора. Интересно, как скоро она бы сбежала? После первой же родительской жалобы?

Александра же Петровна, не подозревающая о моих размышлениях, спросила ещё троих, что ли, выставила им оценки и достала нам очередную книгу на чтение. Это были какие-то духоподъёмные истории о героях, что ли, или святых, я не успела въехать, когда снова вошла Эмилия Карловна, с ней вернулись девочки, а она запросила меня.

— Лина, к Ольге Зиновьевне.

Я поднялась и пошла — что делать-то, надо. Было бы странно, если бы она не захотела и меня тоже пропесочить в профилактических целях.

Сама Эмилия Карловна молчала и хмурилась. Уж наверное, у неё было какое-то мнение о происходящем, но она не говорила ни слова. Довела меня до кабинета и открыла дверь.

— Ольга Зиновьевна, Апрелкова.

Я вошла в совсем небольшой кабинетик — там еще помещался стол, стул и книжная полка. И пара квадратных метров для провинившихся учеников.

— Апрелкова, чем ты умудрилась так разозлить приличных девочек? — строго спросила Ольга Зиновьевна, глядя на меня сквозь стёкла пенсне.

— Но ведь они и до меня выживали новеньких, — я сначала ловила обрывки слухов, а потом даже увидела двоих, кто пытался ужиться с моими соседками, одна сейчас в спальне с китаянками, вторая в другой соседней.

— Наверное, эти девочки не хотели принять наши правила? — сощурилась, гм, наставница.

— Отчего же сейчас приняли? Может потому, что в других спальнях их не травят? — спрашиваю. — А Стеша с Лизой просто уверены, что им ничего не будет. Что вам на самом деле нет разницы, как они себя ведут и что делают.

— Отчего же, все твои соседки получили наказание, а Коломенцева и Козина — на два дня. Я надеюсь, это поможет им вести себя, как положено воспитанницам. Но тебе не мешало бы тоже посмотреть, как ты себя ведёшь и как ты с ними себя держишь. Ты не ужилась с домашними собственного деда, теперь ты не можешь ужиться с соседками по комнате, куда тебя девать дальше? Другого приюта здесь нет. Тебе самой нужно научиться договариваться. А потом ты выйдешь замуж и что, будешь день-деньской со свекровью спорить о том, как правильно кашу варить?

То-то вы, уважаемая, не замужем, подумала я. Очевидно, со свекровью не смогли договориться, как кашу варить. Но всё это я думала про себя, а вслух сказала только:

— Мне кажется, я умею договариваться. Но для договора нужны две стороны, нет? Я — и ещё тот, с кем будет мой договор. А если вторая сторона не желает договариваться, то что тут можно сделать? Я не всемогуща, и не могу заставить их доброй волей относиться ко мне хорошо. Могу тоже подставлять их по-всякому, и если я пойму, что иначе не выжить, то так и стану поступать. Но это будет война. Вам нужна война в этих стенах, Ольга Зиновьевна?

— Только посмейте, высекут всех, ясно? От горшка два вершка, а туда же — война! Выдумала тоже! Девочки — а ведут себя хуже мальчишек! Ступай на урок и не смей дерзить учителям и трогать девочек!

Я молча поклонилась и вышла, а Ольга Зиновьевна крикнула мне вслед:

— Эмилия Карловна, проводите Апрелкову — и ко мне!

— Да, Ольга Зиновьевна, — откликнулась та.

Молча довела меня до кабинета и пошла обратно — судя по стуку каблуков. А я поняла, что тут начальству важно не построить нормальные отношения между воспитанниками, но чтобы было тихо и спокойно, чтобы попечителям было не к чему придраться. Это грустно, но что поделать?

Пока я ходила, урок и кончился. Дальше математика и закон божий, а на большой перемене, когда все пошли обедать, нас шестерых Эмилия Карловна отвела на дополнительную беседу к отцу Феодосию, преподававшему у нас тот самый закон божий. О том, что подобает и что не подобает девице. Но он просто велел нам сесть и слушать, и разразился проповедью о тех самых девицах, не понимающих своего места и живущих без опоры на всем известные и понятные правила. Не стремящихся создать семью, но желающих работать и зарабатывать, и вздумавших, что справятся в жизни сами, вместо того, чтобы поблагодарить за всё то, что для них делают. Мы молча снесли это выступление — вместо обеда, да — и отпустил он нас как раз, когда уже пора было идти на рукоделие.

На рукоделии я снова села рядом с Тань, а до того сидела одна за кривоногим столом, куда никто другой не садился. С Тань оказалось нормально — она поглядывала на мою работу, показывала свою, и всё шло, как у других.

На ужин нашу комнату пустили, и то хорошо, а то есть хотелось уже немилосердно. Но когда я пришла в спальню, то оказалось, что всё содержимое моей тумбочки вывалено на пол посреди спальни, и у одной из книг Платона Петровича оторвался переплёт. И шкатулки своей я тоже нигде не увидела.