6. О преступлениях и наказаниях

Если я что-то понимаю, то кто-то сейчас получит свою войну. И мне плевать, что там дальше будет.

Вот правда, никогда не понимала, что движет людьми в таком случае. То есть нет, конечно же, я всё это когда-то читала и слушала, а потом сама пресекала по мере сил, если вдруг видела у студентов, но тут-то я не препод, не классная дама и не начальство!

Я оглядываю всю честную компанию. В каждой такой группе есть заводилы, которым неймётся, и те, кто следует за ними потому, что живут в одной комнате, сидят за одним столом, а своих мозгов боженька не дал. Или дал, но инструкцию по использованию забыл добавить. И сами они вроде и не за, но и не готовы быть против, чтобы тоже не оказаться изгоями. И сейчас мне было нужно именно такое слабое звено в обороне Стеши и Лизы.

Внутри меня клокочет злость, но я ж не папенькина дочка Ангелина Голохвостова, я бабушка Ангелина Анатольевна, и моя злость мне подчиняется почти всегда — если не бьют, ясное дело. Поэтому… сейчас та злость достанется кому-то адресно.

Стеша и Лиза смотрят нагло — мол, что ты нам сделаешь? Настя и Маша переглядываются — ой, что будет. А вот Тася прячется за спины и смотрит в пол. То, что надо.

— Тася, а скажи-ка мне, кто устроил всё это? — спрашиваю тихо и мягко, ну то есть это я так хочу, а что там они видят-слышат, я не знаю.

Тася молчит, тогда я медленно иду к ней. Обхожу кровать, чтобы не столкнуться с остальными, и не свожу с неё глаз. Она по-прежнему смотрит в пол и не отзывается.

— Тася, ты ж наверное была тут и всё видела. Скажи-ка нам правду — я слышала, правду говорить легко и приятно. Я не буду обвинять тебя, если ты расскажешь.

— А вдруг это она всё и сделала? — усмехается сбоку Лиза.

Но я вообще никак на Лизу не реагирую и продолжаю своё медленное движение в сторону Таси.

— Видишь, они тебя не защищают, они готовы на тебя всё и свалить. Может быть потому, что они уже на примете у начальства, а ты пока нет? Ну так говори, да?

Подхожу достаточно близко, держу её взглядом.

— Посмотри-ка на меня, — говорю спокойно, так, будто не верю, что она сможет ослушаться.

И она поднимает голову, и встречается со мной взглядом, и такой лютый ужас мгновенно отражается в её глазах, что я сама едва не сбилась от удивления. Но опомнилась, взгляда не опустила и сделала ещё один маленький шаг ей навстречу.

— Не смотри на меня, слышишь? Не смей! Спаси господи! Мне страшно! — Тася истово крестится, а потом убегает, прямо через кровать Стеши — в обуви, как была, и на белой простыне чётко пропечатывается грязный след.

— Ты совсем рехнулась, да? — орёт ей вслед Стеша, но Таси уже и след простыл, только дверь в спальню громко хлопает.

— Минус один, так? — оглядываю остальных. — Осталось четверо. Итак, кто нам расскажет о любителях порыться в чужих вещах и испортить их? Настя, ты? — будем выводить противника из строя по одному.

Настя тоже пугается моего направленного взгляда и утекает наружу — достаточно быстро. Ну и хорошо, с остальными можно не церемониться.

Я помню, что в доме Апрелковых Кириле Евсеичу и Демьяну пришлось несладко после того, как я нежданно-негаданно оказалась без креста. Попробуем? Я уже берусь за шнурок и готова снять его, когда дверь в спальню открывается, заходит Эмилия Карловна, а за её спиной маячат Тася и Настя.

— Да что ж такое-то, — говорит наставница в сердцах. — Я же просила вас, просила по-человечески — прекратить это наконец!

Она чуть не плачет, и это зрелище вроде бы трогает трёх оставшихся девчонок.

— Простите нас, Эмилия Карловна, мы не думали, что до вас дойдёт, — Лиза подбегает и хочет обнять классную наставницу — видимо, как всегда делает, но та отстраняется.

— Я думала, вы люди. А вы звери какие-то, которые слов не понимают, — говорит она Лизе.

— Да всё мы понимаем, — встревает Стеша.

— А это что? Почему вы снова взяли вещи Ангелины?

— Потому что нам из-за неё попало, — пояснила Лиза, как ни в чём не бывало.

— Ну так и ещё попадёт, — говорит Эмилия Карловна. — Немедленно сложить всё на место!

Стеша подходит, берёт оставшуюся целой книгу двумя пальцами за обложку, приподнимает и слегка дёргает. Обложка остаётся у неё в руке, всё прочее содержимое летит на пол.

— Степанида! — кричит Эмилия Карловна, у неё уже недостаёт терпения.

— Ой, я случайно, — закатывает глаза Стеша.

— Снова те же в главных ролях? — слышим мы все холодный голос Ольги Зиновьевны от двери. — Эмилия Карловна, я вас предупреждала. Лишним всем выйти, здешним зайти. Васькина, кому сказано зайти? — а то Тася уже попыталась сбежать.

Теперь же она заходит и начинает реветь. Глядя на неё, начинают реветь Настя с Машей. Лиза и Стеша, как самые стойкие, держатся.

Ольга Зиновьевна закрывает двери и неожиданно обращается ко мне:

— Апрелкова, что снова произошло?

— Испортили мои вещи, порвали две книги. Украли запертую шкатулку — наверное, потому, что не смогли открыть.

— Ничего мы не крали, — тут же заводится Стеша.

— А где она? — интересуюсь.

Моя тумбочка открыта и видно, что она совершенно пуста. Девчонки-поганки молчат. Я тихо думаю, что могу, наверное, попросить моих невидимых друзей поискать — если пойму, как вообще снова их позвать. Или сами придут?

— Мы не знаем, — выпячивает нижнюю губу Лиза. — Вот-те крест, не знаем.

— Лгать нехорошо, — улыбаюсь мерзко. — Ольга Зиновьевна, вы ведь понимаете, что Коломенцева вас обманывает?

Для меня это вот совсем не вопрос, а для здешнего начальства?

— Понимаю. Козина, Коломенцева — в карцер. Но сначала зайдите к Глафире, я предупрежу.

— Не надо к Глафире! — вдруг заорала Стеша. — Пожалуйста, Ольга Зиновьевна, не надо к Глафире, мы больше не будем, мы никогда больше не будем! Да я сейчас ей отдам её поганую шкатулку!

Я совершенно не понимаю, причём тут Глафира и чего испугались обе дурищи. Но Стеша в самом деле достаёт из своей тумбочки шкатулку и суёт мне в руки, потом они с Лизой собирают мои вещи — обе книги вкладывают в переплёты, как бы аккуратно, но на самом деле нет, потом ещё каются в том, что сунули половую тряпку из умывальни мне в постель ещё утром, поднимают одеяло и показывают — там куча грязи, конечно же. И продолжают завывать, что не надо их к Глафире.

— Вам сколько раз было сказано — уняться уже? Не слышали? Не поняли? Получайте теперь, — Ольга Зиновьевна слезами не пробивалась. — Быстро к Глафире, и чтобы я сегодня о вас более не слышала.

Обе, рыдая, уходят, а начальница волчьим взглядом осматривает спальню.

— Так, постель будут завтра стирать, а сегодня иди-ка спать туда, где была вчера, — говорит она мне.

Я выдыхаю — мне только того и надо. Подхватываю шкатулку — мало ли — и иду знакомой дорогой, полагая, что вещи мои теперь трогать поостерегутся.

А что не так с Глафирой — выспрошу у моих ночных знакомцев, если появятся.

Я дождалась, пока за мной запрут дверь, и выдохнула. Сегодня луны не было, и пришлось на ощупь осознать, где кровать, сбросить башмаки и забраться на неё, и пристроить шкатулку возле тощей подушки. И выдохнуть.

Слов нет, как меня бесили две эти дурищи. Мелкая Ангелина внутри меня рыдала, уж конечно, она никак не могла смириться с необходимостью жить в таких ужасных условиях. Я же задумалась, как сделать эти условия более терпимыми. Потому что надежды на чудо — никакой. Никто меня отсюда не заберёт и никуда не переселит — ни в какое волшебное место, где меня будут любить, холить и лелеять. Значит, будем работать с тем, что есть.

А пока — как бы позвать моих призрачных знакомцев? Может, они подскажут, где добыть какой-нибудь огарок?

Кстати, когда я сюда пришла, снаружи бурлила жизнь, но она постепенно затихала и в конце концов затихла совершенно. Очень хотелось спать, я немного ещё пострадала и за этим делом заснула.

И проснулась снова от разговоров вокруг меня.

— Да спит она, не мешай человеку! Она и так с нами проболтала всю прошлую ночь! — кажется, это Люба, или Нюта?

— Да ладно, потом поспит! — это Стёпка, вариантов нет.

Я зевнула и села на постели.

— Привет вам, мои ночные друзья.

— И тебе привет!

Они прямо бросились тормошить меня — наверное, потому, что соскучились, что никто больше здесь с ними не разговаривает, что и такой сущности тоже хочется обычного человеческого тепла.

— Я очень рада вас видеть, но спать тоже хочу, — говорю честно.

Они немного светятся, и свет этот разгоняет мрак вокруг.

— Ничего, мы ненадолго, — улыбается Маруся. — Рассказывай, как у тебя день прошёл!

— Ох, как прошёл, так больше не надо, — говорю честно, и рассказываю, как всё было.

— Люб, ты их знаешь, этих девок? — интересуется Стёпка. — Ты ж в той спальне жила?

— Они уже после завелись, со мной были Тася да Машка, — отвечает Люба. — Так что не подскажу, кто да откуда.

— Да нам дела-то, кто они и откуда! Надо нагрянуть и попугать! — Стёпка уже готов идти и приступать.

— Их к Глафире отправили, — говорю. — Они не хотели, но пошли.

— Ещё бы они хотели, — фыркает Люба.

— Ничего, всем попадало, и им пускай тоже, — мстительно говорит Туся.

— И не вздумай их жалеть, они-то тебя не жалеют, — не отстаёт Нюта.

— А что у Глафиры? Я её только в кладовой видела.

— А она их выпорет. Она худая, но сильная, тюки да сундуки таскает наравне с мужиками, — сообщает Варя. — Мальчишек Петрович порет, а девочек — Глафира.

Вот так, здесь ещё и специальные люди для порки есть, оказывается. Петровичем зовут одного из воспитателей мальчишек, у него самые старшие, и рядом с ним никто не выделывается — ходят строем и молчат, не дерутся, не матерятся и не отбирают у младших еду в столовой. Я пару раз видела, что он и прямо в столовой подзатыльники раздавал. Может, и в наш класс тоже нужно не Эмилию Карловну, а такого вот Петровича? Ладно, это не в моей власти.

— Скажите, как вас позвать, чтобы вы точно пришли?

— Да просто позови, кто-то да услышит, — говорит Стёпка. — Можешь каплю крови дать, тогда вовсе не сможем не отозваться.

— Нет, давайте придумаем прямо ритуал, чтоб сразу понятно, — говорит Варя. — В батюшкином представлении было такое — герой звал своих друзей особыми словами!

— Сивка-бурка, вещая каурка, встань передо мной, как лист перед травой? — хихикает Люба.

А Стёпка, паршивец, добавляет совершенно неприличную версию концовки этих известных даже мне слов.

— А как надо-то? Я-то скажу, главное, чтобы вы мои слова услышали, — говорю.

— Так и придумай, что скажешь, чтобы только ты могла повторить, — Туся садится рядом на кровать.

— Друзья мои, приходите, на меня поглядите, помогите мне скорей, а я дам вам… самокат, — говорю первое, что приходит в голову.

— А что это? — тут же вскинулся Стёпка.

— А это такая ерунда, которой здесь нет. И слова этого никто, кроме меня, не знает. Са-мо-кат, через О, это если кто-то вдруг подслушает и тоже скажет, вы сможете проверить.

— Здорово, — одобряет Люба. — Так и договоримся. Но кровью вернее, можно вообще ничего не говорить.

— Я подумаю, спасибо, — мысль о необходимости прокалывать кожу неизвестно чем не радовала, но — вдруг у меня будет свой нож или свои иголки?

— Ты, главное, зови, а мы поможем. Придём и объясним, что нечего к тебе заедаться, — говорит Нюта.

— Спасибо, дорогие, — я снова пытаюсь их всех обнять, но их много.

— Ты нам тоже пришлась по душе, — тихо говорит Маруся.

— Слушайте, вы всё тут знаете. Где достать огарок свечи? Чтобы не наощупь, а что-нибудь видеть.

— Да ты сама можешь, чтобы видеть, — тут же хмурится Туся. — Зачем тебе огарок?

— Не могу, ничего я не могу, — качаю головой. — Я только знаю, что если снять крест, то будет страшно всем, кто рядом, да и всё.

— Я видела, давно, когда ещё батюшка был жив. В доме-то губернатора и маги водились, там они просто руками махали или пальцами шевелили, и зажигали свет.

Я вытягиваю обе руки перед собой, и шевелю пальцами по-всякому, но без толку, ничего не происходит.

— У тебя внутри есть сила, — заявляет Стёпка.

— Наверное, ты можешь вытащить её наружу, — смеётся Нюта и машет своим фонарём, но от него не так и много света.

Я задумалась — что там у меня внутри, что я могу вытащить? А Маруся тем временем протянула мне руку.

— Подержись, потянись, вдруг получится?

Я кладу свою ладонь поверх её, и даже прикрываю глаза — послушать, что там? А там… как будто что-то внутри меня откликается. Начинает ворочаться, пробуждённое близостью неживых. Я ощущаю, как на мои плечи ложатся руки — кажется, Вари и Туси, мою вторую руку берёт Люба, Стёпка обхватывает меня, а Нюта и Верочка тоже дотягиваются и касаются. А я тянусь… что мне надо-то? Тоже дотянуться? Почувствовать?

И вдруг из той моей ладони, что держится за Марусину, выплывает наружу… небольшое серебристое щупальце. Оно тянется к Марусе и охватывает её запястье. Маруся улыбается.

— Вот, получилось, — шепчет она. — Подумай о свете, вдруг тоже выйдет?

Я задумалась о небольшом огоньке… и накончике того щупальца возникает небольшой серебристый шарик. Он отделяется и виснет в воздухе над всеми нами, и реально освещает и спальню, и нас всех и кровати, и окно.

— Ура! — орёт радостный Стёпка и подпрыгивает, — получилось!

Я пытаюсь снова… и в пальцах другой руки возникает три светящихся шарика. Мы радостно смеёмся, все, и прыгаем, и я совсем забыла, что если моих друзей слышат не все, то меня-то как раз все, и вдруг Верочка замирает и приживает палец к губам.

— Сюда кто-то идёт, сейчас отопрёт дверь, — говорит она.

Мы мигом замолкаем, и я хочу съёжиться и слиться с кроватью, и щупальце моё неожиданно втягивается в ладонь, и шарики исчезают туда же.

— Зови, — слышу я их. — Зови, Ангелина, — шёпот шелестит по всей комнате.

А я быстро забираюсь под одеяло.

И когда засов отпирают и заглядывают внутрь, то не должны увидеть ничего предосудительного. Кажется, что-то тихо говорит Ольга Зиновьевна, и кто-то ей отвечает. Но потом дверь запирают снова и шаги удаляются.

Я же ещё раз пытаюсь представить светящийся шарик на ладони, поделать, захотеть, воплотить… довольно быстро устаю и проваливаюсь в сон.