4. Я добываю информацию

По возвращении холодный дом показался раем. Я отдышалась, смела веничком, специально в сенях поставленным, снег с валенок, переобулась в башмаки и пошла в ещё большее тепло, то есть — на кухню. Там Матрёна и ещё две женщины готовили еду — очевидно, на поминки. Мне тут же сунули кружку горячего чаю, тарелку каши с маслом и оладьев с мёдом, и это оказалась какая-то невероятно вкусная еда.

Я — сама я — последние осознанные дни своей жизни ничего есть не могла, потому что у меня так болела голова, что организм не мог удержать внутри ни крошечки. А потом случился инсульт и сын с невесткой быстро организовали скорую и отвезли меня в больницу, а сколько времени я провела там, не скажу, потому как не знаю. А потом меня навестила та женщина, которая и забросила сюда.

Между прочим, могла и побольше рассказать. Но уже как есть.

Вообще женщины, помогавшие Матрёне варить кашу и кисель, и печь блины, вполне так разговаривали, и мне нужно было всего лишь слушать. Тем более, что никакой помощи от меня не ждали — только сказали сесть к печи, там теплее, и чаю налили заново. Чай мне понравился, был он хорошего красноватого цвета, и явно с какими-то травками вроде чабреца и смородины.

Так вот, сидела я, слушала и мотала на ус. Тем более, что одна из женщин, Софья, оказалась не в курсе дел и семейной ситуации покойного, и Матрёна со второй, Настасьей, её просвещали. А заодно, так уж вышло, и меня.

Покойный Платон Петрович, как оказалось, был ссыльнопоселенцем, не более и не менее. Лет так пятнадцать назад он принял самое деятельное участие в некоем выступлении против государя императора, за что и был сослан в Сибирь, вот так, и почему я не удивлён, называется.

— А чего хотел-то? Денег да титул? — спрашивала Стеша.

— Да как раз были у него и деньги, да и титул, наверное, тоже. У него ж брат остался в столицах, старшой, он противу государя не злоумышлял и остался при тех деньгах и при титуле тоже. А наш Платон Петрович, меньшой, с глузду съехал, не иначе, и решил бунтовать. Да не один, много их таких было, Николай вон Павлыч, соседушка наш, и Алексей Мироныч, и Воиновы, оба брата, и Лужицкие, тоже оба, и это только те, кто уже в Сибирске да как у нас тут — поблизости. А ещё ж многие вокруг на поселении, кому в Сибирск да в ближние сёла нельзя, а некоторых так на руднике где-то за Верхнеудинском и по сей день в кандалах держат, — рассказывала Матрёна.

Очевидно, она живёт в этом доме? Работает здесь? Потому что от Ангелины, судя по всему, толку мало, да и покойный Платон Петрович как будто больше про читать-писать, чем про хозяйство.

— Так вот после рудника Платон-то Петрович сначала ещё где-то там рядом пожил, а потом уже в Урике обосновался, в Сибирск-то ему ходу не было, разве только в гости али на ярмарку.

— А как же он с Апрелковыми связался? — недоумевала Стеша. — Кирилу ж Евсеича надобно десятой дорогой обходить!

— Так и связался, была тут у нас ярмарка, куда Кирила Евсеич с роднёй припожаловал, там Платон Петрович и углядел Дарьюшку, Дарью, значит, Кириловну. Свататься пытался, да кто ж ему, ссыльному, купеческую дочку отдаст?

— И что он? — продолжала любопытствовать Стеша.

— Так увозом взял, — вздохнула Матрёна. — Туточки, в Урике и обвенчались, и бумаги все выправили честь по чести, чтобы Кирила Евсеич не вздумал их разлучить. Он, конечно, вздумал, и даже попробовал, но в нашем Спасском храме тогда уже служил отец Феофан, так он Кириле Евсеичу и сказал — что богом на небе скреплено, то людям не разорвать, и раз уж так сталось, то делать нечего.

— И что, неужели утёрся Кирила-то Евсеич? — не верила Стеша.

Очевидно, этот самый Евсеич — какое-то мощное местное пугало, вот не было печали!

— Так пришлось, — кивала Матрёна со значением. — Против отца Феофана и захочешь, а не скажешь, оба они упёртые, но Кирила Евсеич просто так, хоть и купец второй гильдии, а отец Феофан — божий человек. Так что хочешь — не хочешь, а утрёшься. Тем более у них уже и Ангелинушка на подходе была, — тут Матрёна, проходя мимо меня, погладила по голове и сунула кусок свежего хлеба и чашку молока.

Ага, значит, тот самый Евсеич — дед по материнской линии, вот как. А бабушка, интересно, есть? И какие другие родственники?

— То-то он человека-то своего прислал теперь, — закивала Настасья.

— Так дом его, — вздохнула Матрёна. — Как Платону-то Петровичу дозволили в Урике поселиться, оне поначалу у друга его Николая Павлыча жили. Сначала он один, потом он да Ангелинушка. Дарьюшка-то, царствие ей небесное, родов не пережила. Я у них тогда уже хозяйство вела, всё это на моих глазах было. Платон-то Петрович моего Данилку спас, из речки вытащил, доктора нашёл да за леченье заплатил. А потом, пока тот выздоравливал, грамоте его учил, и на службу рекомендацию написал, в Тобольск Данила мой уехал, там и служит. Там и оженился, всё грозился привезти деток показать, но не случилось пока. Так вот с самой той зимы — куда Платон Петрович, туда и я. За Ангелинушкой приглядывала да за домом, он по весне в Сибирск перебираться хотел, и я с ним. Так вот не сложилось, — она снова шмыгнула носом и вытерла слёзы передником. — А дом этот принадлежит Кириле Евсеичу, он дозволил Платону Петровичу тут жить. Теперь вон говорит — сдаст кому-то, — вздохнула. — А нам с Ангелинушкой куда?

Я пока совсем не понимала, куда нам. Но думала, что как-нибудь сладится. Пока же мне очень хотелось посмотреть, что за бумаги лежат на столе того самого Платона Петровича, но как бы это сделать, не привлекая внимания?

— Ангелинушка, сходи, позови божьего человека, пускай поест хоть немного, — сказала мне Матрёна.

Я кивнула, сползла со стула и пошла, по дороге думала — что сказать-то? Ничего, вошла, поклонилась и сказала — мол, Матрёна Фоминична откушать зовёт. Чёрный человек коротко кивнул, дочитал молитву, перекрестился и пошёл.

А я осталась в комнате.

Стараясь не глядеть на кровать, осмотрела стол. И первым делом шкатулку — что в ней? Попыталась открыть — не открывается. Может быть, ключ? Эй, память тела, ты где? Попаданкам положено! А мне отчего не дали?

Прикрыла глаза, подышала печально. Что делать-то? Мне нужно! Нужно разобраться, ясно вам? А то засунуть засунули, а никакой информации не дали! Несправедливость, нельзя так! Вдруг покойный папенька там что-нибудь мне оставил, что нужно знать — документы там или деньги какие! Эх, папенька-папенька, отчего ты мне не поможешь?

И тут вдруг неожиданно тот самый папенька шевельнулся, дернулся и, не открывая глаз, будто бы сказал негромко нечеловеческим голосом:

— Руку на шкатулку положи, замочную скважину потрогай, там заусенец. Крови добудешь и откроешь.

Чего? Я чуть со страха не заорала, потому что… потому что. А потом пронаблюдала, как моя ладонь всё равно что сама легла на ту шкатулку, ощутила подушечкой среднего пальца заусенец, насадила палец на него и добыла каплю крови. И немного помазала той кровью замочную скважину.

Со щелчком шкатулка открылась. Там и вправду лежали бумаги и деньги — пять ассигнаций и мешочек с монетами, потом рассмотрю, сначала документы.

Верхняя бумага была прямо с гербом и печатью, но прочесть удалось не сразу. Закорючки покорёжились немного и сложились в понятный текст. И это был текст, что надо, гласивший — выпись из метрической книги родившихся в тысяча восемьсот шестьдесят первом году, родилась января пятого дня Ангелина Платоновна Голохвостова, отец Платон Петрович Голохвостов, ссыльнопоселенец, мать Дарья Кирилловна Голохвостова, урождённая Апрелкова, купеческого сословия. Крещена января двадцать четвёртого дня, храм Спаса Нерукотворного образа, село Урик, Уриковской волости Сибирского уезда Сибирской губернии.

Вот так. Урик — знаю, и сейчас такое село есть. Сибирск — не знаю, у нас совсем другое название в этом месте. Ну да и ладно.

Не знаю, что заставило меня сложить всё обратно в шкатулку, закрыть её — она тотчас же перестала открываться, и унести на цыпочках в сундук с одеждой в моей комнате. Зарыть там поглубже в сорочки и оставить так. А потом я вернулась в комнату с покойным Платоном Петровичем и, повинуясь мгновенному желанию, поклонилась ему в пояс.

— Благодарю вас, батюшка, — проговорила я тихонько.

Невнятный долетевший откуда-то вздох был мне ответом. И стоило разогнуться, как вернулся чёрный человек — очевидно, монах, и должен он был дальше читать молитвы. Я и ему поклонилась — голова не отвалится — и пошла обратно на кухню, авось ещё что полезное узнаю. А оставшиеся бумаги из шкатулки посмотрю потом, позже.