5. За хорошего человека

Спать было холодно — большую печь топили еле-еле. Вечером я и вовсе уснула, привалившись к стене на кухне, и когда тётушки это заметили, то заохали, захлопотали, подняли меня и отвели в спальню. Матрёна помогла раздеться и принесла из сеней шубу, накинула на одеяло сверху. Без этой шубы вообще было бы плохо, а под ней всё же попроще. Дров у них мало, что ли? Денег не было у покойного Платона Петровича, или как?

Снов я в этот раз не видела, никаких — ни обычных, ни страшных-волшебных. И ладно, и так не сон, а что попало. И когда Матрёна затрясла меня за плечо — просыпайся, мол, Ангелинушка, душенька наша, я с радостью стряхнула остатки мутного сна и поднялась.

Умывание холодной водой — бодрит. Матрёна сунула кружку подогретого молока и кусок хлеба — годится, спасибо. Надеть на себя всё тёплое — потому что метель, как и предсказывали, улеглась, но холод стоял знатный. Дубак он и есть дубак, попутно я узнала, что это самые что ни есть крещенские морозы, всё по графику, и это Платону Петровичу, бедняге, не свезло умереть зимой в холода. А Крещенье, как оказалось, случилось три дня назад.

От словоохотливой Матрёны и её приятельниц можно узнать очень многое, главное — держаться поближе и слушать. Вот я и слушала — пока ела свой хлеб, а женщины готовили поминальное угощение. Кто-то должен был остаться, как мы все двинемся наружу, и вымести дом. Кто-то собирал на стол всё, что наготовили накануне. На удивление, от меня снова не ждали никакой осмысленной деятельности, поэтому я сначала ела и слушала, а потом надела то самое тёплое и пошла в комнату, где Платона Петровича уже переместили в подготовленный гроб.

Собирались люди. Женщина средних лет, одетая строго, но — как дама, не в «парочку» — подошла ко мне и обняла.

— Ох, Линушка, что же будет-то? Мы с Коленькой попытаемся отговорить тебя у твоего деда, но вот выйдет ли?

Так, кажется, это соседка, жена папенькиного приятеля, который вместе с ним занимался незаконной революционной деятельностью. Как её называли? О, вспомнила, Екатерина Дмитриевна.

— Я не хочу к деду, Екатерина Дмитриевна, — взглянула я на неё.

— Кто ж захочет к Кириле Апрелкову, — вздохнула та. — Ну, не печалься заранее-то, он тебе, конечно, кровный родственник, но вдруг договоримся?

Людей собралось немало — всяких, одетых и как та Катерина Дмитриевна и её муж, то есть побогаче и помоднее, и тех, кто в косоворотках да «парочках», и говорили о покойном хорошее. Что помогал отцу Феофану открыть школу для здешних ребят, что и со взрослыми тоже занимался — учил грамоте, истории, географии, арифметике. Объяснял, как проще наняться на работу — что говорить о себе, как свои умения расписать повыгоднее. Толковал законы империи — что можно, что нельзя. Помогал составлять договоры и иные документы — ибо когда-то окончил юридический факультет Московского университета. В общем, человек полезный, с какой стороны ни погляди.

И все друзья, соседи и прочие односельчане совершенно искренне горевали. Я же сидела между Катериной Дмитриевной и Матрёной и слушала, слушала. Потому что должна буду соображать, кто есть кто, как, где и почему. Правда, мне показалось, что эту Ангелину, то есть меня, всерьёз никто не принимает — девка мелкая, бесполезная, да и всё. Наверное, она училась в школе? Или что там ещё? Может, тут есть и какой институт благородных девиц, дома в такое время уже был, и детей ссыльнопоселенцев туда как раз принимали. Хорошо, если дадут поучиться, я хоть соображу, как тут всё устроено.

Тихие разговоры прервались — появился священник, его встретили почтительными поклонами, и с ним дедок, крепкий, невысокий, лысый, как коленка, и неплохо, как я поняла, одетый. Шуба мехом внутрь и сверху из какой-то тёмной переливчатой ткани, шапка-ушанка с шёлковой подкладкой, не валенки, но унты — по верху кайма набрана узорчатыми разноцветными кусочками шкурок. Мясистый нос, кустистые брови, цепкий взгляд чёрных глаз. Опирается на резную деревянную трость. За ним маячил парень, или молодой мужчина, лет двадцати с небольшим, тоже неплохо одетый. Под расстёгнутыми шубами виднелись сюртуки, серебряные пуговки, цепочки часов. Это, что ли, дед Ангелины?

Видимо, он, и держится так, что будто только его и ждали. С ходу начал командовать — кому выходить, кому оставаться, но батюшка его тут же и осадил — помолчи, мол, Кирила Евсеич, не торопись, все там будем. Тот и замолчал. А батюшка руководил — тут встать, так приготовить. Желающих подставить плечо под гроб нашлось даже больше, чем было нужно — Платона Петровича крепко уважали и горевали искренне.

Дальше у меня осталась одна эмоция — холодно, ненавижу холод. Дома я в такие холода старалась по возможности нос наружу не совать, а если уж нужда припирала, то или сын возил, или на такси. Тут же пришлось следом за гробом вместе со всеми отправиться в церковь, там тоже пар шёл изо рта, один отец Феофан каким-то чудом не стучал зубами, а всю последовательность службы говорил и пел чётко и выразительно. Потом снова наружу — там, говорили, с рассвета жгли костры, грели землю, копали могилу — и вот теперь надобно закопать.

Женщины голосили, мужчины приподнимали шапки — и тут же надевали их обратно, потому что иначе просто без головы останешься. Гроб опустили в могилу, Матрёна подвела меня к могиле, мы пошмыгали носами, бросили по комку замёрзшей земли вперемешку со снегом, и отошли, дали возможность другим сделать то же самое. А потом уже двинулись обратно в дом.

Пока нас не было, женщины-соседки накрыли стол в самой большой комнате, поставили вокруг лавки, и разливали горячий кисель и водочку. С такого холода и я бы от той водочки не отказалась, но вспомнила, что я ж теперь малолетка, куда мне, буду чай пить и кисель.

Первым говорил отец Феофан — и говорил о покойном как раз много доброго. Что усомнился в новом обитателе села, когда тот только появился, но после был только рад такому человеку. Подхватил муж Катерины Дмитриевны — о том, что Платон Петрович был отличным товарищем, который всегда поддержит. Ещё говорили местные — вспоминали, когда, кому и чем помог.

Я к тому моменту уже поняла, что скончался Платон Петрович от пневмонии или от чего-то похожего. Помогал заносить в дом к соседям какую-то мебель, не оделся, как следует, простыл, и — всё, каким бы ни был хорошим человеком, а холода и болезни не щадят никого.

— А что, долги-то за покойничка кто отдавать будет? — поинтересовался мужичок в тёмной косоворотке. — Ты ли, Кирила Евсеич? — и смотрит на здешнего большого человека.

Здравствуйте, приехали, ещё и долги! Может быть, я того, зря вчера деньги-то какие-то припрятала в свой сундук с одеждой? Может, их нужно было отдать?

На мужичка тут же зашикали — мол, молчи, Федот, креста на тебе нет, только лишь человека в землю опустили — да будет та земля ему пухом! — а ты, значит, про долги. Правда, Федот тоже не сдавался — говорил, что ему в понедельник нужно самому за что-то там платить, а понедельник уже через два дня на третий — так я узнала, кстати, что сегодня пятница.

Тем временем защитники Платона Петровича нападали на Федота, Федот, прилично к тому времени выпивши, распалялся всё больше, и к нему не сразу, но присоединялись сторонники — если всем им верить, то покойничек был в долгах у половины Урика. А поскольку человек был добрый и душевный, и сам многое делал не за деньги, а просто так, то и ему нередко прощали. Но, кажется, не всегда.

— Да если бы он всегда деньги брал за помощь, ты, Федотка, никогда бы с ним не рассчитался, без штанов бы ходил! Он же каждый твой договор проверял — сколько ты должен зерна да шерсти, а сколько тебе в ответ денег! Ты хоть слышал, пёс шелудивый, сколько в городе за такое дело берут? — пыталась усовестить Федота Матрёна. — Я ж каждый раз смотрела — ты, бывало, в дом этот ходил, как к себе домой, али на службу!

— Знать не знаю, Платон покойный мне помогать — помогал, было дело, а вот денег приходил взять заимообразно, сам сказал, и сказал, что после Рождества отдаст, но Рождество минуло, и Крещенье тоже, а денег-то как не было, так и нет!

— Побойся бога, Федот, человек в лихорадке лежал две седьмицы, и всё оттого, что куму твоему помогал!

Какие поминки без скандала? Правильно, никакие. Как и свадьба, и юбилей, и что-нибудь ещё.

— А вон у него девка осталась, всё одно сирота, кому она теперь сдалась-то, пускай отработает, — Федот как завёлся, так и не сдавался.

И до меня даже не сразу дошло, о ком вообще речь.

— Рехнулся? — Матрёна его только что за грудки не схватила.

— А что? У меня в доме детвора мал мала меньше, нам нянька совсем не помешает, — заявил Федот. — Саньку мою хоть подменит, а то я забыл уже, на кого жена моя похожа!

— Так рожайте ещё больше, и вовсе не увидишь, у тебя уже восьмеро, в избе шагу ступить негде, дети везде!

— Ребёнка не трожьте, даже и не думайте, — встряла городская образованная Катерина Дмитриевна, возле которой я и сидела на лавке.

— Ну так денежки отдавай, Катерина Дмитриевна, раз добрая такая, и делай с девкой, что хошь, — взвилась с лавки в противоположном конце стола какая-то баба, тоже, видимо, принявшая на грудь и желавшая искать правды. — Хоть в дочки бери её тогда, хоть в приживалки!

— Так она, Катерина-то, о своих малых деточках тоже подумала, ей тоже нянька сгодится, — пропела ещё одна с того конца стола. — У ней тоже в девке свой интерес!

Я слушала всё это как-то… как будто и не обо мне говорили. По большому счёту — не обо мне, а о той Ангелине. Она бы, сдаётся мне, сидела тут ни жива, ни мертва, и ни слова бы за себя не сказала. А может быть, знала всё это, и про долги отцовы знала тоже, оттого и ринулась за ним туда, откуда нет возврата. А мне что делать прикажете?

Я подумала, что могу изобразить какую-нибудь болезнь. Эпилепсию, например, как это? О, падучая. Или ещё что-нибудь в таком духе, сами не захотят со мной связываться. Может быть, пора начинать?

Катерина Дмитриевна что-то тем бабам ответила — про не их собачье дело, а они не спустили — мол, как раз их, потому что покойничек-то им тоже задолжал, точнее — их мужьям, или отцам, или ещё там кому подходящему.

— Шла бы ты, не слушала всё это дерьмо, — вздохнула тихонько Матрёна.

Я только головой молча покачала, — куда я пойду, если тут уже и за меня что-то там решают. Тогда она просто обхватила меня, прижала к себе, погладила по голове.

Скандал рос и ширился, и кто знает, до чего бы дошло — на Федота-зачинщика кто-то уже и полез было с кулаками — но тут вступил Кирила Евсеич. Как размахнётся да как стукнет кулачищем по столу! Чашки с тарелками так и подпрыгнули. А кулаки у него имелись знатные, большие, тяжёлые, и не подумаешь, что у невысокого мужичка такие кулаки.

— А ну молчать, — прибавил он к стуку, и вправду установилась тишина.

— Ну говори, Кирила Евсеич, — снова встрял Федот-зачинщик.

— И скажу! Платон ваш, коего поминаем тут, был самый обычный бездельник! Дом был у него? Нет, в чужом жил. Капитал был у него? Не было, не сподобился заработать. Так может быть, у него хотя бы служба какая достойная была? И снова нет, перебивался случайными заработками, как поденщик какой. Просто кто-то дрова грузит на торгу, а кто-то договоры другим составляет. Я сразу ему сказал — пойдешь ко мне приказчиком, положу тебе жалованье, будешь, значит, с Дарьей жить-поживать да добра наживать, так что он мне ответил? Что не того полёта птица, не для того он рождён, чтобы за прилавком стоять, а чтобы нести, значит, свет просвещения. И много ль он того света донёс? Вот не скажу, потому как не знаю. Но что хоронили его всем миром, ибо гол, как сокол, то как раз известно. И я нисколько не удивлён, что он всем должен остался, как жил — в долгах, как в шелках — так и умер, вот если бы он дела в порядок привёл, там было бы, чему удивиться! И по существу я вот что вам скажу. Раз уж сталось так, что бездельник этот был мне зятем, то долги его я оплачу. Но только там, где был договор, или хотя бы два свидетеля есть, и чтоб те свидетели роднёй не были. Врать даже и не думайте, я мага привезу, магу не соврешь. А девчонка в мой дом пойдёт, нечего ей тут у вас, дела по ней и у меня найдутся. Все услышали?

Очевидно, услышали все, потому что сразу же примолкли. Федот молча выпил и закусил солёным огурцом, скандальные бабы только зыркали по столу да по чужим тарелкам, Катерина Дмитриевна вздохнула, поджавши губы, но, кажется, пойти против местного большого человека не рискнула. Да он бы, думаю, сказал ей — плати Платона покойного долги и распоряжайся его дочерью, как захочешь.

— Ничего, Линушка, — вздохнула она. — Может быть, Кирила Евсеич в девичий институт тебя отдаст. Его кровь, понимает, что заботиться надо.

В девичьем институте для себя я теперь крепко сомневаюсь. Вряд ли этот прижимистый купец станет платить за обучение внучки. Но вдруг? Мало ли?

Скандал иссяк, и говорить за столом оказалось решительно не о чем. Вспоминать хорошее вроде тоже не с руки, о плохом уже выше крыши сказано — более не нужно, а о холоде собачьем и видах на лето уже поговорили. И потянулись понемногу гости по домам.

Кирила Евсеич выбрался из-за стола и подошёл к нам с Матрёной и Катериной Дмитриевной.

— Матрёна, собирай девчонку. Сейчас с Михаилом и увезём её.