6. В новую жизнь

Я украдкой смотрела на, значит, деда и думала — как так сейчас? Я ж ещё не все бумаги и книги в комнатке Платона Петровича проверила! Думала — вот разойдутся все, а я тихонько туда проберусь и всё посмотрю, и отберу, что надо. Или что интересно.

— Что ж ты, Кирила Евсеич, даже опомниться ей опосля прощания с отцом родным не даёшь, — покачала головой Матрёна.

— А чего тут прощаться? Попрощались уже как положено. Нет у меня лишнего времени и лишнего возка туда-сюда шнырять, дела у меня. Какие там у неё вещички есть — собирай, да пускай Демьян в возок несёт. А я пока посмотрю, что тут ещё хорошего есть, может, хоть продать выйдет да немного денег выручить, за то, что бестолочь эта высокородная тут по всем дворам поназанимала.

Бестолочь, значит, высокородная, вот так. Интересно, а какие родственники остались у покойного в столице, или где там он жил до своего революционного выступления, или как там оно было?

Ладно, кажется, спорить тут бесполезно. Я шевельнулась, стекла с лавки.

— Сама соберусь, — сказала, и пошла в комнату Платона Петровича.

Быстро осмотрела стол и полки, и что же? Сдаётся мне, вчера на столе больше бумаг было. Кто-то успел похозяйничать? И когда? Пока хоронили, или пока за столом сидели? Так-то возможностей хоть отбавляй, дом, считай, открытым стоял всё это время.

Я принялась заглядывать во все книги и тетради, что лежали на столе. «Описание земель, лежащих вокруг Святого моря» — было выведено на первой странице, и далее мелким почерком текст. Толстая тетрадка, и под ней ещё одна с таким же названием. Ещё в одной тетрадке — записи о народностях, проживающих в Восточной Сибири. И рисунки — лица, орнаменты какие-то, ладно, тоже забираю. Моё наследство, причём такое, что не особо-то и продашь. А я разберусь, что с этим сделать можно.

Так, теперь книги. Книг, прямо скажем, немного, и не все они написаны на одном языке. Правда, неожиданно я смогла прочесть страницу стихов — ого, значит, Платон Петрович не только соседских детей учил, но и свою дочь тоже, всё плюс. Стихи оказались про какую-то бурю в океане — по духу очень походили на всем у нас с детства известное «а он, мятежный, просит бури, как будто в бурях есть покой». Так, раз могу читать — откладываем.

Что ж, ещё нашлись учебники — «Описание земель Сибирских», «История Отечественная», «Арифметика», «Грамматика» — берём. Стопочка росла.

Скрипнула дверь, я нервно обернулась — но это оказалась Катерина Дмитриевна.

— Правильно, Лина, бери всё, это твоё. Но с твоего разрешения я бы взяла пару учебников — потому что школа-то осталась, Платона нет, но мы с Колей будем и дальше здешних детей учить.

Вообще ничего отдавать не хотелось, сама бы прочла. Но… вдруг мне это дальше в чём-то поможет? И ведь считается наверное, что я это знаю?

— Конечно, Екатерина Дмитриевна, берите то, что нужно для школы, — кивнула я.

Она как раз собрала стопку книг, когда дверь хлопнула и вошёл дед — Кирила Евсеич.

— Чего тут застряли? Чего это ты, Катерина, тут берёшь?

— Это я книги Екатерине Дмитриевне отдала, — я встала напротив — мы оказались почти одного роста, невысокий он и невысокая я. — Ей нужнее.

— Нашлась умная, решать, значит, кому нужнее, — дед сощурился. — Слышала, что отец твой ни копейки тебе не оставил?

— Слышала.

— Так вот и положь на место книги, книги недёшевы, глядишь, хоть часть убытков от твоего отца безмозглого покроют.

— Это мои книги, и я никому не позволю их продавать. Смерть списывает все долги, ясно вам?

Не просто же так раньше стрелялись в момент полного разорения, да же? Тем более, если нет записанных договоров о займах, а я думаю, их нет.

— Что ты знаешь про смерть-то, — усмехнулся дед.

А меня такое зло взяло, что прямо захотелось вцепиться в его сытые чисто выбритые щёки. Сощурилась, уставилась на него…

И отшатнулся дед.

— Рехнулась что ли? Чёрт с тобой, забирай хлам этот, но дома будешь делать всё, что скажут, поняла? А то, значит, корми её ещё, одевай, а она будет указывать, что делать!

Сплюнул и ушёл.

— Забирайте быстрее, — показала я на стопку учебников.

А сама быстро сгребла остальное не глядя — ещё две стопки получились. Катерина Дмитриевна позвала своего мужа, он помог мне дотащить книги до сундука, и я сложила их прямо поверх одежды.

А в большой комнате напротив деда стояла Матрёна, возвышаясь над ним едва не на голову.

— Возьми меня в свой дом, Кирила Евсеич, не пожалеешь. Я и стряпуха, каких поискать, и всё другое тоже умею.

— Ты что же, думаешь, стряпухи у меня в доме нет?

— Думаю, есть, но не такая, как я, — а в глаза-то ему не смотрит, голову наклонила, говорит тихо, вежливо.

— Ладно, собирайся пока, а там видно будет. Вздумаешь мне перечить — в сей же момент пойдёшь на все четыре стороны.

— Согласна, — кивает Матрёна.

Кланяется и идёт ко мне, обнимает молча.

А потом появляется молодой человек — он был в начале вместе с дедом, тоже хорошо одетый, и за столом вроде где-то сидел — и говорит, что всё осмотрел, всех опросил, список заимодавцев составил.

— Иди тогда, — кивнул ему Кирила Евсеич.

А мы с Матрёной быстренько собрались да тоже вышли на главное крыльцо. У того крыльца стоял крытый возок — такой, без излишеств, наверное — сильно на ухабах подпрыгивает. Сзади у него уже привязали и мой сундук, и саквояжик Матрёны. А мы с ней полезли внутрь.

— Ну что, Ангелинушка, поехали в новую жизнь, — Матрёна размашисто меня перекрестила.

Я не знаю, как долго мы ехали, потому что я задремала, несмотря на холод. И проснулась уже от того, что Матрёна будила меня своим бодрым «Ангелинушка». Что ж, может быть, в новом доме хотя бы не холодно?

Пока ехали, начало темнеть. Зимний день короток, но на улице возле входа в дом горел фонарь. А дом выглядел — серьёзно, намного серьёзнее того, из которого я уехала.

Каменный, то есть кирпичный, двухэтажный, и в первом этаже, кажется, лавка, свет фонаря туда не доставал и я не разглядела вывеску. А потом сморгнула и вдруг неожиданно разглядела: «Апрелков и сын». Интересно, чем торгуют?

Вход в лавку располагался с другой стороны дома, а перед нами мужик по имени Демьян открывал двустворчатые деревянные двери.

— Заходите, что ли, сейчас Кирила Евсеич с Михайлой Кириллычем подъедут, двери не загораживайте!

Точно, ни дед, ни молодой человек при нём с нами не поехали. Второй возок, ну да если купец богат, то отчего бы нет?

Мой сундук и Матрёнин саквояжик сгрузили на невысокое крыльцо, и Демьян повёл коней и экипаж в распахнутые ворота рядом с домом — видимо, там, внутри, конюшня и хозяйственные постройки. А кто нам сундук затащит, интересно бы мне знать?

А никто не затащит, пришлось нам с Матрёной хвататься за ручки по обеим сторонам того сундука и самим волочь его внутрь через двойные двери. Для тепла хорошо, а тяжёлые вещи таскать замучаешься, даже если это один-единственный сундук. А внутри можно выдохнуть с мороза — потому что наконец-то тепло. Как в том оставленном доме на кухне, возле печи. Мы зашли в прихожую, из неё вела всего-то одна дверь, и лестница наверх, на второй этаж. И куда нам?

Правда, тут снова отворились двери на улицу — и зашёл дед, и молодой человек, что был при нём.

— Чего стоите? Ты, Матрёна, ступай в людскую, — и кивает на дверь, что рядом. — А ты иди наверх, хоть посмотрим на тебя, — зыркнул на меня недобро и кивнул на лестницу.

Пришлось оставить сундук и идти наверх.

— Кирила Евсеич, Мишенька, вернулись? — дама в тех годах, что и настоящая я, стояла на лестничной площадке наверху. — А это ещё кто? — непонимающе взглянула на меня.

Седые волосы дамы были уложены в узел на затылке — волосок к волоску. На носу — пенсне. Тёмный наряд со множеством пуговичек — не «парочка», но сразу видно — дорого и благородно. Серые глаза смотрели на меня непонимающе.

— А это, Ульяна Федотовна, наша с тобой внучка, отродье покойного государственного преступника, — пояснил поднимавшийся за мной дед.

Ага, бабушка, значит. Я неловко поклонилась и проговорила «Здравствуйте», отчего-то вышло неуверенно и тихо.

— Здравствуйте, — бабушка осмотрела меня едва ли не брезгливо. — И что, здорова ли она? А то Демьян языком молол — упала замертво и не дышит?

— Как видишь, — пожал плечами дед. — Как тебя звать-то, несчастье?

— Ангелина, — я снова всё равно что не могла дышать полной грудью и говорить в полный голос, и вообще пыталась вжать голову в плечи, чего дома за мной отродясь не водилось.

— Чего? Акулина? Акулька, то бишь? Ульяна Федотовна, куда её определим?

— Может быть, к Наташе? — растерянно спросила бабушка.

Кажется, она меня не ждала. Или думала, что я какая-то другая. Неужели за всю жизнь этой Ангелины бабушка никак в её жизни не поучаствовала?

— Да хоть и к Наташе, — кивнул дед и прошёл в какую-то из дверей, успев сказать, чтобы сундук мой тоже подняли к Наташе.

— Фрося, отведи девочку к Наташе, — громко сказала бабушка.

Женщина помладше неё выскочила из-за ещё одной двери и взглянула на бабушку. Была она одета в «парочку», как и Матрёна, но из ткани лучшего качества.

— Кто это такая будет-то? Неужели Дашенькина дочка? — почему-то шёпотом спросила эта самая Фрося.

— Она, она самая, — вздохнула бабушка и удалилась в ту дверь, из которой появилась Фрося.

А Демьян тем временем затащил на площадку мой сундук.

— Куда велено?

— К барышне Наташе, — пояснила Фрося, и он потащил мои вещи в третью дверь. — Иди, не стой, — она невежливо толкнула меня в спину, вынуждая следовать за Демьяном.

За дверью я увидела коридор, по нему сделала десяток шагов и вошла в комнату. На столе горела свеча, девочка помладше меня сидела на кровати и смотрелась в маленькое ручное зеркало.

Кроватей в комнате было две, я подошла к свободной.

— Тулуп сними и повесь, и валенки, и чтоб снег с улицы не таскать, ясно? — строго сказала Фрося. — И приходите на ужин, барышня Наташа покажет, куда это.

И исчезла за дверью.

Я же огляделась — свечка давала не так много света, увидела на стене колышек и повесила свой тулуп туда. Валенки нужно было снять и переобуться, башмаки мои в сундуке доехали, конечно, но замёрзли, и я поставила их просто на пол отогреться. И залезла на кровать с ногами — деревянный пол оказался прохладным.

— Ты Наташа, да? — нужно же устанавливать контакты. — А я Ангелина.

— Я Наталья Алексеевна, — сообщила та, задрав нос.

— А я в таком разе Ангелина Платоновна, — пожимаю плечами. — Я дом этот вижу первый раз в жизни и никого тут не знаю, так что не обессудь, если сама не назовёшься, буду называть, как другие. Ты родня деду? Или бабушке?

— Я дочь Алексея Кирилловича, — сообщила она, будто это что-то мне говорило.

Кириллович — значит, братик маменьки покойной, так выходит?

— Двоюродная, что ли? Я-то дочь Дарьи Кирилловны.

— Ты дочь государственного преступника, — проявила Наташа осведомлённость.

— С кем не бывает, — пожала я плечами, тем более здесь, в Сибири, если у них, как и у нас, то такого рода поселенцев должно хватать с избытком.

Попробовала ногами ботинки — холодные, но уже не такие, как сразу из сундука. Надела и зашнуровала.

— Покажешь, где тут едят?

— Едят в столовой, — сообщила она мне, задрав нос.

— Я рада, что не под лестницей, но я не знаю, где это, — и отчего мне хочется встряхнуть её хорошенько? — Давай показывай, там, наверное, только нас и ждут!

Сколько можно-то?

Правда, тут девчонка резво сползла с кровати, надела комнатные туфли из овчины и двинулась к двери, и я за ней.

Ничего, как-нибудь я тут приживусь. Наверное.