7. Настоящая практика

Что ж, раз практика — то нужно приготовиться. Я поклонилась пану Адаму, задумалась — у кого отпрашиваться? Решила — сначала поговорю с нашей Эмилькой, а потом уже, если она заартачится, то придётся разговаривать с Ольгой Зиновьевной.

В спальне я никого не застала — последний урок закончится довольно скоро. В приюте часы были у Ольги Зиновьевны и ещё как-то отслеживал время наш сторож Семён, который и отзванивал начало и окончание уроков. У него имелось что-то вроде корабельной рынды, как я теперь уже понимала, и звука как раз хватало на все учебные классы. А у пана Адама на стенке висели часы с кукушкой, и кукушка эта прилежно куковала каждые полчаса. Так вот у пана Адама-то я время и приметила, что до конца уроков уже недалеко.

Что ж, можно быстренько пойти и стукнуть в дверь комнатки Эмилии Карловны, что я и сделала. Тишина. Прислушалась — тоже тишина. Рискнула войти в тени и посмотреть с той стороны — всё точно, нет никого.

Попутно отметила себе новое умение — подглядеть из теней. Необыкновенно полезное, если подумать.

Что ж, идём дальше, ищем. Обычно Эмилия встречала нас после уроков в столовой — я заглянула туда, никого не обнаружила и пошла туда, где располагается кабинет Ольги Зиновьевны. Поднялась на второй этаж, вошла в коридор… и натолкнулась на обеих.

— Вот она, Апрелкова, — говорит Ольга Зиновьевна строго. — Ты почему не на занятиях?

— Здравствуйте, Ольга Зиновьевна. Я пришла раньше, потому что господин Каминский отпустил меня отпроситься на вечер, он запланировал для меня практическое задание, — говорю с лёгким поклоном.

— Какое ещё практическое задание? — хмурится Ольга Зиновьевна, а Эмилия Карловна просто молчит, в глазах её тот же вопрос.

А я вдруг понимаю, что с того момента, как у меня начались занятия по магии, наши с ней занятия франкийским языком прекратились совсем. Но я была так занята, что этого совсем не заметила.

— Он не раскрывал сути, но сказал мне отпроситься и вернуться к нему. Если вы мне не верите, я сейчас приглашу его, он сам вам всё расскажет.

Они переглядываются, и я вижу, отчётливо вижу, что обе не горят желанием общаться с паном Адамом. Интересно, почему? Потому что маг? Потому что некромант? О том, что некроманты наособицу, я уже понимаю. Но не понимаю, отчего так.

— Когда ты вернёшься? — строго спрашивает Ольга Зиновьевна.

— Я думаю, что не задержусь долго.

— Двери закрываются в десять вечера, не успеешь — пеняй на себя, — говорит она.

— Прошу прощения, время моего возвращения зависит вовсе не от меня, — качаю головой. — Но я не собираюсь задерживаться где бы то ни было ещё. Занятие с наставником — и домой.

— Хорошо, ступай, — кивает она. — Эмилия, проводите.

Мы с Эмилией спускаемся на первый этаж, и пока идём, я спрашиваю:

— Эмилия Карловна, а уроки франкийского языка у меня ещё будут?

Та как будто запинается и замирает на ступеньке на мгновение, а потом только движется дальше.

— А ты полагаешь, тебе нужен франкийский язык? — интересуется. — Ты же теперь пошла по другой стезе.

— Мне нужно всё, маг должен быть образованным, пан Адам всё время мне это повторяет.

Она снова задумалась и замерла… а потом заговорила.

— Хорошо, завтра сразу после обеда. Предупреди своего учителя магии, что задержишься на час.

— Большое спасибо, Эмилия Карловна, — я снова делаю небольшой реверанс.

Как раз в этот момент звонят к окончанию уроков, и из ближнего к столовой класса выбегают с воплями старшие мальчишки.

— Ура! Ужинать! — орут они.

— Замолчите немедленно! — кричит на них Эмилия.

Я изумляюсь — надо же, она умеет кричать, я и не думала. Мальчишки тоже с изумлением останавливаются и смотрят на нас.

— О, Линка, привет! Сегодня как? — спрашивает Илья.

— Никак, — пожимаю плечами. — Или без меня. У меня дополнительный урок с наставником, я только к ночи вернусь.

— Ладно, у меня тут есть одна придумка, мы с Тимохой обсуждали, — кивает он и убегает.

Я же вежливо кланяюсь Эмилии Карловне и иду за наш стол. Там приходится ещё раз объяснить Тань и Сань, что сейчас я быстро поем и убегу, и вернусь, кажется, поздно. И строго глянуть на Лизу со Стешей, которые хотели как-то это комментировать, но после моего взгляда передумали.

Быстро поесть и шагнуть обратно к пану Адаму — прямо из коридора возле столовой.

Они с Вовкой тоже ужинают, и мне тут же ставят тарелку и чашку, и я с удовольствием пью хороший чай и ем пирожок с капустой.

— Ну как, отпустили? — интересуется наставник.

— Да, велели вернуться до десяти часов вечера.

— Может, и успеем. Там и дела-то может не быть никакого, поглядим. Влодек, готов?

— А что это, пане, она с нами что ль потащится? — изумлённо спрашивает Вовка, до которого вот только дошло происходящее.

— Ты имеешь что-то против? — усмехается пан Адам.

— А чего она, только под ногами будет путаться!

— В самом деле? Напра́вде?

— Да конечно, — Вовка смотрит хмуро.

— А кто решил-то, что делать будем? Ты, что ль? Ты, пан Володимер, напомни, кто ты ест? Ве́лкий маг, але мо́же покае́шчеу́чень мой? А то я цошь не пши́поминам, — и усмехается.

Я уже понимаю, что он хотел сказать — ты, мол, Вовка, кто таков — великий маг или мой ученик, что-то я не припомню.

— Учень, — со вздохом говорит Вовка.

— То-то, — кивает пан Адам. — И цоу́чень му́ви, ежели его никт не запы́тал?

— Ниц не му́ви, — отвечает Вовка, он уже неплохо наловчился отвечать нашему учителю на его языке. — Если не спросили.

— Ито до́бже, же паме́нташь, — пан Адам потрепал его по затылку и продолжил уже понятным всем образом: — Идём в тенях, как придём — я выйду, а вы оба останетесь. Если там всё в порядке, то пока я не скажу, не выходить. Смотреть в оба. Слушать. Если вдруг что приметите — тогда давайте знать незамедлительно. Ясне?

— Ясне, — кивнули мы оба.

— Тогда иде́мы, — он поднялся и кивнул онам обоим.

Взял меня за руку.

— Будешь учиться следовать в тенях за кем-то, сейчас — за мной. Не отставать ни на шаг, остановиться, когда я скажу, — и отпустил руку.

И вместе с Вовкой мы шагнули за ним… куда-то.

Пан Адам вышел в реальный мир и оказался на крыльце добротного двухэтажного дома — таких в городе хватает. Я совершенно не поняла, в какой части города мы находимся, но, наверное, близко к центру — дом хороший, справный, наличники резные, перила у крыльца — тоже, дверь мощная. Окошки светились — неярким, но несомненно живым светом. Полусонный дворовый пёс немалых размеров рыкнул было спросонья, но наставник только глянул в ту сторону, и пса всё равно что снесло в будку с тихим поскуливанием. А пан Адам постучал в дверь.

— Кого там несёт на ночь глядя, — слышим мы все дребезжащий старушечий голос.

— К Михал Матвеичу я, по делу, — говорит наставник.

Дверь отпирается, его пускают внутрь, Вовка тоже делает шаг вперёд.

— Ты чего, замёрзла? А ну пошли, — говорит он мне.

А я просто не вполне понимаю, что делать, вот и туплю. Но шагаю за Вовкой, и вот мы уже смотрим из теней в гостиную купцова дома. Хорошая гостиная, добротная, но у деда Кирилы Евсеича понавороченнее будет. И мебель резная, и фарфор за стеклом, и скатерть на столе — или у первоклассного мастера в Сибирске заказывает, или вовсе выписывает откуда-нибудь. А у здешнего купца лавки, а не стулья с высокими спинками, скатерть домотканая, чашки-блюдца обычные.

— Взглянешь, Адам Александрович? — тихо спрашивает купец, но мы всё слышим.

— Как не взглянуть, за тем и пришёл, — кивает наставник.

— Фимка, барыню зови!

— Так почивать легли, — невысокая, но юркая и верткая старушонка несёт поднос с чаем и баранками и ставит на стол.

— Разбуди, — говорит купец таким голосом, что я бы убоялась, наверное, и тут же побежала будить барыню со всех ног.

Фимка метнулась куда-то вглубь дома, там стучала-бренчала, вернулась одна.

— Не отвечают, барин, — сказала с поклоном. — Уж поди без сна-то намаялись Лукерья Саввишна, сердешная, сколько ночей-то колобродили, вот как было сказано, что отужинали и из-за стола уже можно, так оне и ушли!

— Стучи хорошенько, нечего тут, — проворчал барин и совсем другим тоном обратился к наставнику: — Совсем бабы рехнулись нынче, мыслят, поди, что могут делать всякое, как заблагорассудится.

— Так может пани Лушка и впрямь умаялась за день, и её следует оставить, пускай выспится? А я завтра приду.

— Не рассыплется, нечего тут, — сказал купец, — и без того много воли взяла! Отселилась в отдельную спальню — уж две недели тому, то она спит, то наоборот, не спит, то молится, при том в храм не ходила — мол, силы не имела. И всё сны эти мне свои рассказывает, как о чём ни спрошу — мол, уходить пора, и пускай я, значит, не держу её. Куда это годится-то? — и добавил голосу громкости. — Фимка, не спи! Куда ты там провалилась, в какую бездну?

— Иду, барин, иду, — прокричала та Фимка из нутра дома. — И барыня придут сей момент, достучалась я до них! Оденутся да придут!

— Ну вот сразу бы так, а то — не достучалась, не открывают, — пробурчал Михаил Матвеевич. — Ты, Адам Александрыч, пока чай-то пей, Лушка наша не из быстрых, соберётся, конечно, но баба есть баба, быстро не умеет.

Пан Адам с поклоном принял от Фимки чашку, понюхал, и — сделал вид, что пригубил, и поставил на стол. Интересно, почему? Что-то не так?

Они с хозяином успели обсудить цены на овёс для лошадей и на провизию для людей — хлеб и картошку, и ещё на что-то там, и Фимку ещё раз услали поторопить хозяйку, и вот она вернулась и говорит — сей момент будут, уже почти.

Мне уже тоже было интересно — что там за Лушка такая, что полчаса одевается. И когда эта самая Лушка показалась в дверях, я сильно не сразу поняла, кого вообще вижу перед собой.

Правда, наставник наш не сплоховал, а быстро что-то сделал — как будто отрезал гостиную от остального дома, так мне показалось, а потом ещё и хозяина отдельно огородил, я такого ещё и не видела. Но — для нас с Вовкой преграды не было, мы по-прежнему могли шагнуть туда единым движением.

— Ты глянь, какова, — восхитился Вовка. — И хорошо ведь пряталась, паскуда, никто не понял ничего!

Я смотрела на Лушку и видела… молодую, лет двадцати, девчонку, с необыкновенно красивым тонким нежным лицом, только… какая-то она была не такая. Двигалась медленно, скованно, голова платком по брови завязана, из длинных рукавов «парочки» только кончики пальцев и торчат. Глаза большие, голубые, чуть взглянула на мужа своего, и снова в пол уставилась. И какая-то не то, что бледная, а прямо вот серая, люди такими не бывают. Очень она отличалась от всех, кто в комнате был, те — живые, а она…

— Она что, неживая? — спросила я первое, что пришло мне в голову.

— Ну а то, — ответил Вовка. — Но не нападает, интересно, а чего она не нападает-то? Дохлые всегда жрать хотят. Иль кого сожра́ла уже сегодня?

Лушка вошла и поклонилась, не глядя более ни на кого.

— Чего изволите, Михаил Матвеевич? Вот она я, — сказала тихо.

— Что, говорите, две недели уже такая? И говорит, что вы неправы? — пан Адам легко подходит к Лушке и протягивает руку, из ладони словно течёт на неё расплавленное серебро.

Но не долетает буквально на волос — Лушка падает, как подкошенная, и пытается схватить его за ногу, не выходит, тогда тянется к другой, и мне уже мерещится, что на пальцах у неё не ногти, а синюшные когти, и зубы тоже не как у человека, а что это вообще такое?

— Дохляк это, скрытень называется, — с видом небывалого превосходства сообщает мне Вовка совершенно обычным образом.

— Но она же сейчас… — мне так и хочется рвануть на помощь пану Адаму, правда, я совершенно не понимаю, что могу сделать.

— Стой, где сказано, — Вовка истолковал мои сомнения совершенно правильно. — Пока не велено — нос свой туда даже и не суй, без тебя хватит, кому дело сделать. Пану Адаму она такая на один зуб, или даже на половину того зуба. Уж поверь, я всякое видал.

Я только вздохнула, даже и не желая представлять, что такое всякое он видал.

И в самом деле пан Адам тем временем скрутил завывающую Лушку тонкими серебристыми путами, она подёргалась в них и перестала, и теперь было видно, что она совсем не может быть живой.

— Поди, ещё и воняет, если две недельки-то где-то в доме пряталась, — комментировал Вовка. — Интересно, как они все до такой жизни-то дошли?

— Наверное, пан Адам сейчас будет спрашивать? — то есть мне бы этого очень хотелось, я как кино смотрела.

И наверное, пан Адам хотел спросить. Но стоило ему убрать заслон, ограждающий хозяина дома, как тот поднялся и попёр на него всем своим весом и ростом.

— Ты чего творишь, подлая твоя рожа? Я чего просил — взглянуть! А ты мне что с женой вытворил?

Правда, пана Адама этот выпад не смутил нисколько.

— Сядь, Михал Матвеич. Кто и что вытворил — про то мы сейчас и будем дознаваться. Сам позвал меня — теперь уже терпи.

Он лёгким движением руки вернул эту глыбу на его место на лавке и снова поставил ту преграду, что раньше, как я поняла, защищала его от Лушки, а теперь — не позволяла буйствовать и мешать выяснять, что, собственно, происходит.

— Да что такое-то, — тот попробовал рвануться обратно, налетел на невидимую преграду, заматерился.

— Не сквернословь, пане Михал, — пан Адам наклонился над лежащей Лушкой, осмотрел. — Не ведаю, что там меж вами вышло, но явно же что-то нехорошее, да? И ты ведь знать не знал, что она мертва, когда до меня шёл, так? Не видел я в тебе ни малейшего сомнения. Как так вышло-то? И что, у неё не было ни ближней девки какой, что ли? Как скрыть-то смогли?

Купец сидел на лавке, смотрел на лежащую Лушку и вид у него был… очень озадаченный, да? Ну, как проматерился, ясное дело.

— Девки дворовые были, две. Только я уж дня три али четыре не видел ни Маньку, ни Дуську. Да я им всем, бабам этим, что, сторож что ли? Не был никогда и не нанимался. Дом в порядке, ужин подают, дела идут — чего ещё надо-то? Бабу надо, ясное дело, для того её и завёл, а она, значит, сбёгла в отдельный покой, и говорила, что нездорова, но я подумал — одумается да в покой супружеский, значит, вернётся. А она, как ни велю ей прийти, всё время за своё — мол, сны ей снятся, что зовёт её, Аграфена, сталбыть, Алексеевна. И всё твердит, что грехи надо отмаливать, её и мои.

— Ну про грехи тебе виднее, и ксёндзу твоему. Кстати, не желаешь кликнуть, далеко он у вас тут живёт?

— И что я скажу ему? — вытаращился купец.

— Как есть, так и скажешь. А он молитвой поддержит, лишним, чую, не будет.

Купец подумал-подумал, видно, непросто было ему решиться, но — всё же решился.

— Фимка! Фимка! Сёмку посылай до отца Мирона! Скажи — важно! — закричал купец. — Что будет-то теперь, скажи? Вот ясно же, что всё зло от баб! В какую яму-то эта дурища меня затянула, вот скажи?

— Ксёндз ваш придёт, расспросим её, расскажет, — кивнул пан Адам на лежащую на полу кучей Лушку.

Теперь она совсем не походила на молодую красивую девчонку. Вот ведь, и что у них тут произошло? Да как так можно, чтобы неживой… кто-то там… выдавал себя за живого?

Видимо, я сказала это вслух, потому что Вовка только усмехнулся.

— Дохлые очень изворотливые бывают, иной раз и по цельному месяцу могут скрываться, и голову всем в доме морочить, ну, пока кто со стороны не придёт и запах не учует или ещё что. Она ж поди и в зеркалах не отражалась, и еды не брала, и лицо не умывала, ну и что там ещё люди делают, только никто ж не заметил, выходит.

— И многих ты видел таких? — надо же понимать, часто ли такое случается.

Вовка разом замолк, посопел, репу почесал.

— Если честно — первый раз живьём вижу. Ну, в натуре чтоб, не на картинке в книге, и не со слов пана Адама, — сказал, не глядя на меня.

— Но ты хоть знаешь, что это за штука, — я чуть было не сказала «фигня». — А я и как называть, не знаю, и вообще впервые вижу и слышу.

— Да ты и маг без году неделя, — пожал он плечами.

Застучали двери, послышались шаги — Фимка и Сёмка, оказавшийся мелким мальчишкой, привели, очевидно, здешнего священника. Отец Мирон выглядел молодым — лет тридцати, наверное, темноволосым, темноглазым. Приветствовал мужчин, хозяин подскочил с лавки и поклонился в пояс, пан Адам просто кивнул — как знакомцу.

— Что стряслось, Михаил Матвеич? — спросил отец Мирон уважительно.

— Так вот, отче, взгляни, что с Лушкой моей сталось, — вздохнул купец.

— Нежить? Как сталось, что Лукерья оказалась нежитью? — священник суров глянул на пана Адама.

Тот только развёл руками — мол, не знаю.

— Михал Матвеич сам позвал меня взглянуть на пани Лушку, да вот только смотреть-то не на что оказалось, нет больше той Лушки, а есть скрытень, и не удивлюсь, если тот скрытень кого-нибудь из домашних тоже прибрал.

— Ефимия, не пропадал ли кто из дворни? — спросил отец Мирон у здешней старушки негромко, но строго.

— Да нет, не пропал, никто не пропал, — замахала она руками. — Сами ушли. Дуська к матери отпросилась до воскресенья, третьего дня ещё, а Манька… что-то правда, я Маньку-то со вчера не видела, как не поняла-то, что не вижу? — старушка озадаченно уставилась на отца Мирона, а потом отмерла и принялась истово креститься.

— Дозволишь спросить её? — поинтересовался пан Адам у священника. — Али може сам расспросишь?

— Сам не смогу, — покачал тот головой. — Говори уже, я прикрою живых.

И раз! — поставил преграду между паном Адамом и Лушкой — и остальными. Живыми.

Что, отец Мирон — маг? И какой-то другой маг, потому что делал он сходное с паном Адамом, но ощущалось это совсем иначе?

А пан Адам тем временем поднялся на ноги, стряхнул пальцы, проговорил какую-то формулу, я не смогла разобрать ни слова, протянул руку… и я ощутила момент приложения силы.

— Кто ты? — спросил он.

Куча на полу зашевелилась… и оттуда раздался тихий хриплый голос.

— Лукерья я…

— Как ты умерла?

— Так муженёк, скотина, убил.

Что?

Кажется, я это заорала вместе с тем самым муженьком, но Вовка толкнул в бок — стой, мол, смирно и слушай.

— Как он тебя убил? — а вот пан Адам остался неколебим.

— Да как всегда бил… кулаком. Я всегда поднималась, а тут не смогла. Сразу не смогла. А потом меня такая злость на него взяла, что… что поднялась. И ушла в рабочий свой покой на лавку. И он не пошёл за мной, а ушёл к себе. А потом я ему сказала, что нечиста, и он не трогал меня… седьмицу не трогал. А после уже пришлось думать, что говорить… чтобы не дотронулся, чтобы даже не коснулся.

— И ты придумала сны и Аграфену Алексеевну.

— Она по правде во снах приходила, плакала, сердешная, что Михайло её как кобелём был, так и остался. И при ней ни одной юбки не пропускал, и теперь такой же.

— Барин, барин, — зашептала Фимка, — спросите про Андрей Михайлыча.

Михаил Матвеевич как зыркнет на неё, но она живо спряталась за отца Мирона.

— А что Андрей Михайлович? — спросил пан Адам.

— А что он отцу скажет, если тот отец у него невесту отобрал? — мне показалось, что Лушка горько усмехнулась. — Он и уехал так далече, как только смог, и сказал, что пока отец жив, ноги его в этом доме не будет. А прочие сынки поглядели на это и жениться не торопятся.

— И ты хотела отомстить?

— Я ждала, когда он не утерпит и ночью придёт ко мне. И он бы остался со мной. В иное время уже пришёл бы, но тут сказал — ладно, пока пост, пускай так. Утерпел.

— Куда девок комнатных дела?

— Так со мной пошли, кто меня будет кормить-одевать, косы мои убирать да причёсывать, платье богатое подавать, сапожки натягивать?

— Надо ли ещё о чём-то спросить? — пан Адам осмотрел всех в комнате.

Хозяин сидел, закрывши лицо руками, отец Мирон молился, Фимка боязливо выглядывала из-за него.

— Ступай туда, куда положено, — проговорил пан Адам и опустил вытянутую руку.

Куча обмякла.

— И что теперь, Адам Александрович? — спросил священник.

— Отпеть да похоронить, не должна больше ходить, — пожал тот плечами. — Скрытень ходит, пока может скрываться и пока его не нашли, а как нашли, больше не ходит уже. А с паном Михалом сами поговорите, да?

— Благодарю, Адам Александрович, без тебя бы не разобрались, — вздохнул священник. — Ещё бы кого-нибудь увела, наверное.

— Но пан Михал сам ко мне пришёл, он и не подозревал, что натворил, — сказал пан Адам. — И если во мне больше нет нужды, то я отправляюсь.

Его не задерживали, он поклонился и шагнул к нам с Вовкой.

— Всё видали-слыхали? Вот и ладне. Идемы, — кивнул нам, и мы следом на ним шагнули к нему домой.