14. Или ты, или тебя

Пан Адам поступил, как и обещал — отправился со мной в приют, там велел проводить его к Ольге Зиновьевне. Мне сказал остаться снаружи, сам же зашел и чётко, без каких-либо лишних слов известил — практическое занятие состоится сегодня в сумерках, когда завершится — он знать не может, но как только — ученица Ангелина сразу же вернётся, куда положено. Я подглядывала в щёлочку и невольно улыбнулась, увидев выражение лица всемогущей Стрекозы — близок локоть, да не укусишь, хочется запретить нарушение распорядка, да нельзя. Пан Адам же поклонился и вышел, и кивнул мне — мол, пошли обратно, чего тут.

— А ужин? — спросила я.

— Пани Хелена накормит, — отмахнулся он.

Но я всё же выпросила минутку — сказать, чтобы меня сегодня не ждали, сначала чтобы съели мой ужин, а потом — играли без меня. Я, конечно, главмастер, но потихоньку учу себе других мастеров и игротехов, чтобы умели справляться сами. И чтобы смогли продолжить, если я ушла на практику, или если вдруг судьба моя поменяется, и я покину приют. Правда, я совсем не представляла, что нужно сделать для такой вот перемены, или что должно случиться помимо меня. Значит, пока живём так.

Меня страшил выход против нежити — просто потому, что самая первая моя нежить оказалась… нетипичной и близкой мне. Но пан Адам уже рассказал множество историй о том, что нежитью может оказаться кто угодно, а ещё бывает такая нежить, что умеет принимать облик дорогих людей. Бой с нежитью — всегда испытание для некроманта, и только от воли, решимости и силы мага зависит, выйдет ли он победителем.

— Понимаешь, Аниолек, для большинства неживых даже малая толика нашей силы смертельна и способна упокоить. Ты тогда упокоила своих приютских очень легко, им много не нужно было, твоя трудность была совсем в ином. Но случается так, что нежить ходила по земле долго, накопила силы и мощь, и тогда уже — кто кого, или ты, или тебя. Помни о том. Помни, что живая, что ты — страж для живых, ты — неодолимая для смерти преграда. И так победишь.

Я уже знала, что Вовку наставник берёт с собой почти всегда, и нередко даёт ему самому упокоить неживое. Мне же предстоял первый выход.

Ещё я знала, что заранее обычно непонятно — что предстоит увидеть, будет это только-только народившаяся посмертная сущность — я теперь знала такие слова — или же уже набравшаяся сил от живых. Но если моя судьба — бороться с этим вот, то нужно идти и учиться, так ведь?

И я иду. Завязываю волосы, убираю под платок — чтобы не мешались. Ещё бы куда деть это дурацкое приютское платье, чтобы в длинной юбке не путаться, но — другого ничего нет. Хоть Мария Владимировна и выполнила своё обещание — у меня появились неплохие крепкие башмаки, хорошего качества чулки — несколько пар, и несколько новых сорочек — раз я не хожу на рукоделие и не могу их сшить сама. Конечно, на меня косились, и учителя, и одноклассницы, но Тань ухмыльнулась и напомнила — а вот увела бы вас Коломенцева на ту сторону, и не было бы вам никакого дела до чужих сорочек.

На удивление, тот случай изрядно примирил со мной всех тех, кто до того по каким-то причинам меня не любил. Стеша Козина больше не огрызалась, да и другие девчонки в спальне — тоже. Принимали мою помощь на математике — когда не могли решить задачу. Подсказывали на законе божьем — если я забывала какие-то слова и детали во время ответа. Сторожили мою порцию, если я запаздывала на ужин.

И что, для того нужно было вот такое — со смертями, с бедой? Тьфу. Но как есть.

И вот я сижу за столом дома у пана Адама, ем вкуснейшую рассыпчатую кашу с маслом, слушаю Вовкину болтовню — о том, что некромант никогда не останется без куска хлеба и той самой каши с маслом, и вообще о том, как хорошо быть некромантом. И мотаю на ус — значит, если выучусь и сдам какие-то там экзамены, то смогу, как и пан Адам, так же охотиться на неживое и тем жить. И хорошо бы.

А потом мы собираемся выходить — уже в сумерках. Пан Адам велит Алёне Силантьевне нас не ждать, ложиться спать, но оставить на печи горячей воды и еды. И затем объясняет нам задачу.

— Так, любезные мои ученики, — он говорил «укоха́ны мо́и», я уже привыкла настолько, что даже и не переводила себе. — Отправляемся на Иерусалимское кладбище. Церковный сторож сказал, будто там кто-то пошаливает ночами, а пропадали ли люди — того мы пока не знаем, и он не знает тоже. Но может статься, что это вовсе живые — так тоже случается. Живых не убивать, только пугать и лишать возможности двигаться, их мы просто передадим в полицию, и пускай сами разбираются. Всё понятно?

Мы с Вовкой киваем.

— Так, вижу, живым понятно. Теперь неживые. А ну-ка, покажитесь.

— Выходите, — подтверждаю я слова наставника, потому что знаю — без моего слова не покажутся.

Выходят, даже выглядывают — вроде бы уже привыкли, не опасаются ни Вовки, ни пана Адама, но всё равно с осторожностью. Кланяются наставнику.

— Ваша задача — быть всё время начеку, охранять Аниолка. Если она зазевается, задумается, будет смотреть не туда, куда нужно — помогайте. Встряхните её, ну и о врагах не забывайте. Вы тоже сила и тоже мощь, вас трое, не тушуйтесь и бейте, ясно? Аниолек, смотришь за ними и командуешь, поняла? Им неживые не страшны, и если вы научитесь держаться вчетвером единым фронтом — станете непобедимы, ясно?

— Ясно, — киваем мы все.

И одним шагом следом за паном Адамом переносимся ко Входо-Иерусалимской церкви, сторож которой и позвал нас посмотреть — кто ночами на погосте озорует.

Правда, тот сторож, будучи разбужен, не может сказать ничего определённого.

— Да разве ж я знаю, господин маг, кто там! Ну, слышал сам, как ходят, видел — вроде огоньки какие светят, а как я пойду-то туда? У меня ж ни ружья, ни амулета какого, окромя нательного креста, что я с ними сделаю-то? Да ничего!

— В какой части кладбища ходят и огоньками светят?

— Да вон там, за деревьями где-то, — пожимает сторож плечами.

Весна нынче не очень торопится, и деревья вот только-только начинают покрываться молодыми листочками. Город утопает в зелёной дымке — только сосны да ёлки стоят тёмными, но и на них появляются новые побеги. И я понимаю, что сквозь голые стволы берёзок да лиственниц вполне так видно — если кто-то светит огоньками.

— Влодек, Аниолек, прислушались. Что слышим?

Я честно прислушалась и не услышала ничего. Разве только ветер чуть шелестит ветками.

— Можно Стёпку отправить в разведку, он узнает, — говорю шёпотом.

— Верно, децко, — кивает пан Адам. — Что ж, отправляй.

Я вызываю Стёпку и прошу разузнать, есть ли кто на кладбище — живой или нет. Нюта увязывается с ним, а Маруся остаётся при мне. Но впрочем, Нюта очень скоро возвращается.

— Есть неживой! Один! Стёпка остался караулить!

— Шагаем тенями, выходить не торопимся, — командует пан Адам.

Я тянусь мысленно к Стёпке, ощущаю его. И делаю шаг, а все остальные — за мной.

— Вон, смотри, — говорит мне Стёпка.

И я смотрю. Мне уже объяснили, что у магов отличное ночное зрение, да я и привыкнуть успела. Вижу некую туманную фигуру — нет, она не похожа на живого. Белесая, чуть светится. Склоняется к земле, будто обнюхивает крест, а потом… роется в земле? Да ну?

— Аниолек, вперёд, — говорит пан Адам. — Мы рядом.

Я шагаю в реальный мир, первым делом накрываюсь защитным куполом — я теперь уже это умею, и только потом бью по туманной фигуре.

Но… эффекта нет. Фигура поднимается, воздвигается напротив меня, колеблется… и вдруг принимает человеческий облик.

— Ангелинушка, доченька, — говорит… он.

Я не сразу понимаю, кто передо мной, ведь я видела его… один раз. Передо мной стоит Платон Петрович Голохвостов.

— Деточка, — продолжает он, — как ты тут, одна-одинёшенька? Отчего так одета? Кто кормит тебя, кто заботится о тебе?

— Батюшка, вы умерли уже почти пять месяцев тому и похоронили вас совсем не здесь, что вы тут делаете, и какая нелёгкая не даёт лежать спокойно? — интересуюсь.

Всё же хорошо, что я не вполне Ангелина. У той-то вполне могло крышу сорвать.

— Да как ты разговариваешь, бессовестная, — неожиданно «покойный папенька» меняет облик и превращается в неизвестную мне даму.

Тьфу ты, дама-то известная, и это, простите, уже из прошлого не Ангелины Голохвостовой, но моего, моего собственного. Тётушка, старшая сестра моей мамы, покойная уже давным-давно и, гм, в этом мире она побывать никак не могла. И даже одета она не по-здешнему, а как я её помню — в юбке чуть за колено, по здешним меркам неприлично короткой, и кофте собственной вязки, в туфлях на невысоком плоском каблуке.

— Тётя Аня, идите, куда положено, — до меня наконец-то доходит, что нужно не разговоры разговаривать, а бить, и я собираюсь с духом и швыряю в нежить пригоршню силы.

Ну то есть на занятиях с паном Адамом я учусь разным способами применять силу, и на тех самых занятиях я вполне так могла уже выдать и россыпь искр, и неплохой по мощи заряд, и множество искр — россыпью, фонтаном и ещё по-всякому. Здесь же удалось сформировать разве что невнятную плюху — вроде как водицы в луже зачерпнула и бросила.

— Лина, Лина, не спи!

— Линка, ты чего, бей его!

Его? Так это он или она? Да не важно, кто! Я встряхиваюсь и повторяю — уже более приличным сгустком силы, а потом вспоминаю, что умею формировать щупальце, и могу им подержать одной рукой, а второй тем временем добить. Но пока не отработаешь всё это на практике, конечно же, ничему особо не научишься.

Вот я и учусь — держу и бью, бью, пока не понимаю, что держать некого и не за что, а нежить осыпалась серым пеплом на землю мне под ноги. Что, ура? Я победила?

Я выдыхаю и улыбаюсь моим неизменным помощникам, но откуда-то долетает сначала тоненький вой на грани слышимости, а потом и полноценный вопль — и меня мгновенно обступает пяток неживых. Откуда взялись? Не важно. Бить.

— Стёпка, помогай! Девочки, тормозите крайних, я по всем разом не попаду!

Кажется, тут надо бить по площадям — хлестать щупальцами, и что, можно отрастить не одно, а поболее? Три, пять?

Я довольно быстро испепеляю двоих, но остаются ещё трое, а друзья мои, как я понимаю, могут им помешать, но не могут развоплотить их.

— Нюта, в сторону, чтобы по тебе не попало! Осторожно, бью!

Я и в самом деле бью, и хорошо бью — отлично попадаю и испепеляю ещё одного, двоих оставшихся мне держат. Так, хорошо, пускай подержат одного, а второго отдадут… что такое, почему не выходит?

Девчонки мои разлетаются с писком — один из двоих оказывается мощным, он напал на обеих, и только Стёпке удалось его отвлечь, но ненадолго. Правда, я в это время успела стреножить второго щупальцем и долбануть доброй порцией смертной силы, и ему хватило. А потом прицелилась в оставшегося… и поняла, что не могу, ничего не могу, и с ладоней моих срываются только мелкие искорки, а сами ладони отчего-то холодные-холодные, как будто я в лютый мороз шла по улице без варежек. Что, что делать-то?

— Линка, держись! — напротив меня выламывается из теней Вовка и бьёт оставшегося неживого, и ему всё отлично удаётся — а я могу только наблюдать, как он подтаскивает нежить к себе и добивает, и тот рассыпается уже знакомым мне серым пеплом.

Тишина, пустота, больше никого нет — я прямо ощущаю, что никого нет. Ноги меня уже не держат, и я просто валюсь на землю между двумя могилками. Меня бьёт крупный озноб, вот прямо колотит — как будто высокая температура, и не сбивается ничем, отчего же так холодно-то, не зима ж на дворе, что ж такое-то!

Мысли мои путаются, в глазах отчего-то не наводится резкость, и если бы не озноб, то вообще не понимала бы, на каком я свете. Наверное, ещё на этом?

— Лина, Линочка, мы здесь, — шелестит Маруся. — Ты молодец, не испугалась!

— Линка, ты могуча! — вторит ей Стёпка. — Ты прямо настоящий могучий маг! Вон скольких упокоила!

— Всех же не смогла, — еле шепчу.

— Помогли же, — смеётся Нюта. — Все вместе справились!

Тут возразить нечего, да и не хочется, хочется лечь и свернуться в комочек поплотнее, и расслабиться, и пусть его, этот холод, я ж всё равно не смогу сделать, чтобы тепло, правда ведь?

Прихожу в себя от того, что меня встряхивают и крепко держат за руки.

— Аниолек, обу́дь ще! Естешь жи́ва! Естешь ту, ие́стешь до́брым мо́цным ма́гем, — приговаривает пан Адам, а сам не отпускает моих ледяных пальцев, и мне даже мерещится, будто они понемногу согреваются, и что вообще от рук наставника прибывают силы.

И вот я уже могу дышать полной грудью и открыть глаза. Между нами висит осветительный шарик — серебристый, красивый. Пан Адам смотрит, посмеивается.

— Справилась, справилась. Хвалю. Ошибки разберём дома. Поднимайся, дома ждёт горячая вода и еда. И неживые твои тоже молодцы, помогли — как смогли.

— Но мы же… не смогли упокоить всех…

— Много их было на тебя одну, ну хорошо, на одного неумелого мага и трёх мелких нежитей, — ворчит наставник.

— Вовка помог… спасибо ему…

— Так я ж Вло́дка для того в засаде и оставил, чтоб помог, если вдруг вы сами не сдюжите.

— Но почему… почему он принимал облик знакомых мне людей? — шепчу, спросить громче не могу.

— Потому что оказался не простой нежитью, — пожимает плечами пан Адам. — Я тут кое-что приметил, завтра кое с кем поговорю. Кто-то его пробудил, а он уже потом тут себе целую банду собрал. Но ты сейчас слишком много о том не думай, думай только, что справилась. Поднимайся-ка, да пойдём домой.

Он помогает мне подняться, и мы шагаем домой — в тепло деревянных стен и печи, и мне суют чашку с горячим чаем и кусок мясного пирога, сначала я думаю, что не смогу проглотить ни кусочка, но глотаю, и становится легче. Холод отступает, можно сесть прямо, попросить ещё чаю, а потом так даже и подняться и сходить умыться — той самой теплой водой.

— Ступай к себе, децко. Утро близко, тебе недолго уже спать осталось. Но помни — сегодня ты справилась. Справишься и впредь.

Я улыбаюсь им с Вовкой, машу на прощание… и шагаю прямо в спальню. Раздеться, лечь. Провалиться в сон.