Глава 20

Полицейский участок мы покинули только вечером, уставшие и опустошенные.

Домой возвращались молча. Разговаривать не хотелось, но тишина тоже угнетала, и я первой решилась ее нарушить:

– Я звонила Алине. Галя пришла в себя. Думаю, ей больше ничего не грозит.

– В мире, где полно психов и маньяков, таких, как твой отец и эта тварь? – огрызнулся крайне взвинченный Войнич, ему вся эта история далась очень непросто. – Как бы не так!

– В таком случае эта, как ты выразился, тварь права, и смерть – спасение от всех тягот жизни.

– Не понимаю, она столько лет работала в больнице, и никто ничего не заметил. Как такое возможно?!

Пришлось рассказать то, что я узнала о судьбе бабы Вари.

– Она ведь такой не родилась. Даже в детстве, когда обнаружила мать повесившейся в сарае, не бросилась никого душить. И потом, спустя годы, когда вытащила из петли собственную дочь-подростка, пытавшуюся свести счеты с жизнью, тоже ничего не произошло. А вот когда девушку через несколько лет изнасиловали и замучили до смерти какие-то отморозки, баба Варя сломалась – стала видеть спасение в смерти и жалеть, что остановила дочь в момент самоубийства, ведь тогда бы она просто умерла и избежала более ужасной участи.

– А Лариса ей просто под руку подвернулась?

– Можно и так сказать. Была как раз годовщина смерти Иры – ее дочери. Баба Варя после работы зашла к Никольскому – она убиралась у него два раза в неделю. Хозяев не было дома, но для нее оставляли ключ. Закончила уборку и пошла в гараж за пилой – отпилить обломившуюся ветку дерева, зависшую прямо над входной дверью. Что случилось дальше, я точно не знаю. Наверное, она услышала шум внизу, как-то смогла открыть люк и нашла Ларису. Сумку она бросила наверху, а вспомнив, что там есть термос с горячим чаем, вернулась за ней: хотела просто успокоить девочку, чаем напоить. Но Лариса была в невменяемом состоянии – металась, кричала, истерила. Сумка перевернулась, из нее вывалились халат и фонендоскоп. Вот фонендоскопом она ее и задушила, искренне веря, что спасает от дальнейших ударов судьбы. И Валю тоже она убила.

– Спасла, – скривившись, напомнил Алан. Он про Валю услышал только в участке. – Про нее ты мне ничего не говорила.

– Просто не знала, что эти случаи связаны. Оказывается, в ту ночь Варвара Сергеевна Михасева тоже ночевала у сестры – приводила в порядок могилу дочери накануне годовщины смерти.

– Опять годовщина.

– Да. Она приехала ближе к вечеру и задержалась на кладбище допоздна, а когда возвращалась, встретила пьяную, расстроенную, рыдающую Валю со следами побоев на лице. Вероятно, она напомнила ей дочь, вот и случилось то, что случилось.

– Откуда ты знаешь такие подробности? Снова побывала в чужой шкуре?

– Да. Было довольно неприятно.

Алан нахмурился.

– Тебе достаточно подержать любого человека за руку, чтобы узнать о нем абсолютно все, и ты на это даже разрешение не спрашиваешь! Разве это нормально? Даже для обыска нужен ордер!

– Я поступаю так только в крайних случаях и интересуюсь лишь определенной информацией, а не «абсолютно всем».

Спортсмен продолжал хмуриться.

Я понимала, что его беспокоит.

– Расслабься, твои мысли я читать не собираюсь. Да и зачем? Ведь в них ничего не изменилось, верно?

– И не изменится. – Он остановил машину возле нашего подъезда и посмотрел мне прямо в глаза. – Теоретически я понимаю, что ты ни в чем не виновата. Тебе тоже пришлось несладко, и, наверное, ты неплохой человек… Если бы ты была похожа на свою мать или бабушку, все было бы проще. А так я каждый раз вижу ЕГО глаза, ЕГО волосы, ЕГО наглую вызывающую улыбку и ничего не могу с собой поделать. Мне тяжело с тобой общаться. Я действительно старался быть беспристрастным, но…

Я отвернулась. В глазах защипало, и, как назло, никаких отвлекающих острот на ум не пришло.

– Знаешь, я ведь не выбирала ни этих глаз, ни этих волос, ни даже родителей.

Теперь Алан тоже смотрел в сторону.

– Если бы я этого не понимал, давно бы уже… – он устало махнул рукой и промолчал, не став развивать тему.

– И что ты теперь будешь делать? – спросила я, когда молчание слишком уж затянулось. – Закроешь мою практику или все же выдашь лицензию на работу?

– Это не работа, а самоубийство! – взвился Войнич. – Что бы с тобой было, если бы я не выбил ту дверь?

– Ничего, если бы смогла отойти от нее подальше, – осторожно призналась я.

– Что? – Его брови мгновенно сошлись на переносице. Импульсивный какой. – Это было так просто? Почему ты мне не сказала?!

– Тогда бы ты не выбил дверь.

– А если бы я не успел? Ты – чокнутая! – свирепо заключил спортсмен.

– А ты эмоционально нестабильный – у всех свои недостатки.

– Выметайся из моей машины, – процедил он сквозь зубы.

– И тебе доброй ночи! – Несмотря на десяток скребущих на душе кошек, я одарила Войнича ослепительной улыбкой и, как положено по законам жанра, ушла, не оборачиваясь.

* * *

Мое следующее утро началось с тошноты, головокружения, слабости и визита старшего лейтенанта Громова, который явился… с цветами.

– Неужели купил? – с сомнением уточнила я.

Сомнения тут же были развеяны.

– Зачем покупать, когда можно конфисковать? – сверкнул он белозубой улыбкой и поделился прекрасной новостью – папочка простил ставшего героем сына и снова отзывает из Тмутаракани в столицу.

– Так и быть, в этот раз я прощу тебе долг, точнее, возьму славой, можешь оставить деньги Войнича себе, – с видом богатого вельможи, подающего полтинник голодному нищему, сообщил он.

От радости, что больше не увижу его наглую физиономию в Лесогорске, я даже огрызаться не стала и предпочла промолчать. Да и что тут сказать: какие деньги – я от Войнича, кроме оскорблений и негатива, ничего не получала. Правда, вчера звонила счастливая Алина и на радостях грозилась озолотить, но ему этого знать не обязательно, пусть себе едет в Москву, да поскорее.

Но Громов, будто прочитав мои мысли, обернулся в дверях и все с той же хищной улыбочкой сообщил, что не прощается надолго, и поскольку наше партнерство остается в силе, мы встретимся еще не раз.

Тут уж я не выдержала:

– Тамбовский волк тебе партнер! В смысле – московский, не хочу я никакого партнерства!

– А я думал, ты не хочешь, чтобы я копался в твоем прошлом, – сладенько так пропел наглый полицейский.

– Копайся сколько влезет – в моем прошлом нет ничего криминального! – Я с досадой швырнула в него букет.

Громов поймал его и осуждающе покачал головой, проворчав:

– Опять буяним, я ведь предупреждал – со мной лучше не ссориться.

– Со мной тоже, – сухо заверила я.

– Да кто ж ссорится? Я вон с цветами пришел, а ты…

– А у меня аллергия на тычинки и пестики, проваливай вместе со своими цветами!

Громов смерил меня насмешливым взглядом, бросил букет в ведро для мусора и вышел из комнаты.

– Вообще-то я их купил, так что теперь ты мне должна еще и за цветы! – крикнул он уже из коридора.

– Урод, морально опущенный, – поставила я диагноз, но цветы достала и сунула в банку с водой.

В конце концов, не так часто мне их дарят, раз уж даже вазы приличной в доме нет.

И все же посещение Громова оставило неприятный осадок. Знать, что кто-то настолько подлый и беспринципный задался целью выяснить всю мою подноготную, было, мягко говоря, неприятно. А в том, что он ее выяснит, сомневаться не приходилось, это лишь вопрос времени.

Я не лгала. Ничего криминального в моем прошлом нет. В конце концов, быть дочерью маньяка – не преступление, но Громов найдет способ обернуть ситуацию в свою пользу. Например, продаст информацию обо мне тому же ОРКу или другим заинтересованным лицам – с него станется.

Что же мне делать? Может, снова переехать? Ага, опять удариться в бега, расплачиваясь за чужие преступления? Нет! Не хочу!

Чтобы хоть как-то развеяться, я побрела в лес. Раньше такие прогулки помогали прийти в себя, но сегодня могло и не получиться.

Остановилась на поляне, увешанной моими самодельными кормушками, и принялась крошить в них заранее припасенный хлеб. Птицы тут же набросились на угощение. Они давно привыкли ко мне и совсем не боялись.

Вдруг все пернатые, как по команде, встрепенулись и разлетелись в разные стороны.

Я обернулась. Неподалеку, прислонившись к стволу огромной сосны и скрестив на груди руки, стоял Алан Войнич.

– Ты следишь за мной?

– Нет, просто шел следом. Надо поговорить.

Я пожала плечами и высыпала остатки хлеба в кормушку.

– Их язык ты тоже понимаешь? – Он с усмешкой кивнул на верхушки деревьев, где расселись потревоженные птицы.

– Представь себе, нет. Чего ты хотел?

– Я уезжаю.

– Надеюсь, навсегда?

– Не надейся! – Войнич помолчал, наблюдая, как дальнюю кормушку постепенно заполняют осмелевшие воробьи. – Просто работа ждет.

– Тоже мне работа – подписывать бумажки и заключать договора.

– Я преподаю борьбу в четырех школах, – немного обиженно возразил парень.

– Так ты попрощаться пришел?

– Предупредить: не расслабляйся, я найму детектива. Он будет следить за тобой в мое отсутствие.

– Прямо как муж, сомневающийся в верности жены! – не удержалась я от колкости. – Для чего? Думаешь, я все-таки тайно убиваю клиентов и прячу их трупы в лесу?

Алан нахмурился и ответил в тон мне:

– Думаешь, эта неделя перечеркнет те шестнадцать лет? Нет. Я о тебе по-прежнему ничего не знаю, а с твоими способностями ты намного опаснее отца, если сорвешься. Он ведь тоже сначала лечил и даже, говорят, был неплохим терапевтом.

– Так ты что же, всю жизнь меня «пасти» собираешься? – удивилась я, с трудом удержавшись от очередной шутки типа «Тогда женись, и я всегда буду в поле зрения». Хорошо, что удержалась, думаю, она бы мне дорого стоила.

– Поживем – увидим, – неопределенно буркнул Войнич и, выдавив что-то вроде «пока», размашисто зашагал прочь.

– Подожди! – окликнула я, Алан неохотно обернулся. – Я тебе деньги должна за бензин и звонок. Как такой ростовщик мог об этом забыть?

– Я не забыл, просто ты уже расплатилась. Столько раз умирала у меня на глазах – потрясающее зрелище.

Что ж, это было предсказуемо, в отличие от моей реакции: горький комок, подступивший вплотную к горлу, – это как-то слишком по-человечески. Ведьмам раскисать не пристало.

– Правда? Тебе так понравилось видеть, как я умираю?

Войнич, не выдержав моего взгляда, отвернулся.

– Нет. Я бы хотел увидеть, как умирает он!

Я подошла ближе и тихо сказала:

– Остынь. Он уже умер.

– Знаю. Все равно! Как представлю, что ей пришлось пережить!

Теперь глаза прятала я.

– Мне жаль. Очень. Знаю, ты мне не веришь…

– Хочу верить. – Спортсмен посмотрел на меня как-то по-новому и тут же, словно смутившись, быстро отвел взгляд.

– Если бы я только могла что-то изменить!

– Но ты не можешь, и никто не сможет…

Мы помолчали, рассеянно разглядывая подсвеченные солнечными бликами верхушки деревьев.

– Он бил тебя? Обижал? – вдруг глухо спросил Алан.

Мое сердце сжалось и забилось гораздо чаще, чем предписано нормальной физиологией.

Я знала, какой ответ он хотел бы услышать. Достаточно сказать «да», и напряжение между нами значительно уменьшится, а может, и исчезнет совсем. Ведь тогда я стану жертвой, а не потенциальной злодейкой.

Все, что нужно, – отречься от прошлого, предать никому не нужные воспоминания. Одна загвоздка: в том далеком и таком коротком детстве меня учили не лгать и не предавать. Да, для всего мира человек с такими же, как у меня, чертами лица был исключительно зверем и уродом, но не для маленькой светловолосой девочки, с радостным визгом встречающей его с работы каждый день.

– Ищешь оправдания тому, что не можешь относиться ко мне как прежде? Извини, ничем не могу помочь – он был хорошим отцом.

Алан мгновенно помрачнел. От того нового выражения не осталось и следа.

– Рад за тебя! – бросил он ледяным тоном и, не оборачиваясь, быстро пошел прочь.

Я не проводила его взглядом и даже не обернулась. Все правильно, так и должно быть… наверное…