26 глава. Какая в сущности смешная вышла жизнь
Какая, в сущности, смешная вышла жизнь,
Хотя… что может быть красивее,
Чем сидеть на облаке и, свесив ножки вниз,
Друг друга называть по имени?
2025 г
О том, что в Керченском проливе потонули танкеры с мазутом, Настя узнала уже после того, как увидела последствия катастрофы. В тот день она поехала с Лёшкой в Витязево, повезла новые упаковки с зефиром и мармеладом и хотела лично проконтролировать, как их разложат на полках. В лавках на побережье она была раза два и то не целенаправленно, а по пути к морю. В этот раз она тоже решила совместить рабочую поездку с прогулкой.
Из «Сад-Гиганта» наконец-то пришёл ответ. Они готовы были взять её агрономом, но уже с нового года. Настя обрадовалась, а бабушка Василиса нет.
— Витя был бы счастлив, что ты продолжила антоновскую династию, но это твоя жизнь. Ищи своё.
— Кажется, нашла, — уверила её Настя. — Я хочу быть частью «Сад-Гиганта».
К морю она отправилась по широкой пешеходной улице с чудным названием Паралия. Моросил дождь, ветер пробирался за шиворот и покусывал шею. Настя удивлённо разглядывала закрытые лавки, пустые витрины и переполненные урны. Витязево летом и Витязево зимой — два разных мира. Один жаркий, яркий, сочный, а второй — поблёкший и безлюдный. Витязево вне курортного сезона напоминало уставшую к утру выпускницу, ещё в праздничном наряде, но уже без босоножек на каблуках, без причёски и с размазанным макияжем.
Ещё не добравшись до моря, Настя поняла, что пахнет непривычно и неприятно. Не морским солёным воздухом — скорее, работающим на солярке генератором. Точнее, сотней таких генераторов. До воды она так и не дошла. От барханов и до пенной кромки расстилались кляксы мазута. Химический запах резал глаза и давил на виски. Настя прошлась между чёрными лужами, остановилась и замерла в растерянности. Волны облизывали берег, оставляя на кромке грязные хвосты.
Вечером она узнала о крушении танкеров и уже через три дня поехала с волонтёрами на побережье. Лёшка отговаривал её, убеждал не дурить и подумать о собственном здоровье. Но при этом они с Филиппом закупили инвентарь и сами постоянно мотались в Витязево и в Анапу.
Несколько раз Настя ездила на автобусе с волонтёрами Славянска. Их группу отправляли в Веселовку, на побережье у Крымского моста, в Джемете. Море выплёвывало на берег комья чёрных водорослей, мёртвых крабов и сомкнутые ракушки с дохлыми моллюсками. Изрыгало мазут вместе с мёртвым дельфинами и птицами.
После третьей поездки Насте стало плохо, к тому же она умудрилась простыть. Лёшка пригрозил запереть её в подвале и взял с неё обещание не появляться у моря хотя бы до января.
Она честно просидела дома неделю, но, когда увидела, как Лёшка и Филипп грузят в микроавтобус лопаты и мешки, решила снова поехать, но в этот раз не на уборку мазута, а на отмывку птиц. Яблоко с Олиной яблони так и лежало на подоконнике, ждало её решения. Родственники начали торопить и устрашать: вдруг сгниёт, вдруг кто-то съест по ошибке или поклюют вороны? Настя забрала его в свою комнату. Никак не могла осмелиться заглянуть в воспоминания сестры. Её пугало и радовало жуткое ощущение, что Оля находятся рядом, ночью ей показалось, что она позвала детским прозвищем Яло, а днём мелькнула в зеркале.
Как только Лёшка уехал, Настя выждала немного и отправилась следом за ним на «баклажане». В Витязево она нашла мойку машин, куда свозили испачканных птиц, но от её помощи отказались. Предложили приехать позже, лучше ночью, когда обычно аврал, а если ей в это время неудобно, то можно помочь на уборке мазута. Там всегда не хватает людей.
Она доехала до конца улицы, ещё издалека поняла, что с направлением не ошиблась. Навстречу ей шли люди в белых комбинезонах или дождевиках, некоторые обмотали ноги мусорными пакетами, но большинство ограничилось резиновыми сапогами. Штаб организовали в прибрежном кафе с широкой открытой террасой. Летом на ней кучковались столики, люди попивали коктейли, глядя на море, сейчас кафе напоминало развороченный муравейник. Тут переодевались, разбирали лопаты, тут же перекусывали и отдыхали. Пахло мазутом и, как ни странно, гречкой. Именно её готовили в огромном казане. Наливали кофе и чай.
Получив защитный костюм, маску и пластиковые очки, Настя направилась к сваленному в коробки инвентарю. Лёшку она сначала услышала, а потом увидела. Он выгружал из машины грабли и сетку. Настя надела респиратор и опустила на глаза очки. Капюшон скрывал её волосы, и опознать человека в такой маскировке было практически невозможно. Она оглядела фигуры в комбинезонах рядом с братом и убедилась, что Филиппа среди них нет. Хотя уезжали они вдвоём.
Взяв лопату и рулон мешков, Настя направилась к морю по глубоким колеям, оставленным колёсами тракторов. То и дело они проезжали мимо с ковшами, заполненными грязным песком. Люди шли и от моря, и к морю, решительные и, как ни странно, весёлые. Такие лица Настя видела на чёрно-белых старых фотографиях у основателей «Сад-Гиганта», идущих на посадку первых саженцев. Они шли рядами, гордо неся лопаты и вилы на плечах.
Сколько хватало взгляда от набегающих на берег волн и до барханов пляж усеивали волонтёры. Скребли, просеивали, собирали. Заполненные мешки оставляли прямо на берегу. Но лежали они недолго, их постоянно увозили тракторы. Работа кипела, но при этом не хватало какой-то организации и руководства. Настю никто не направил. Она сама прошлась вдоль прибоя с траурной каёмкой и выбрала самую загрязнённую, на её взгляд, площадку. Собирать промазученный песок в одиночку оказалось не так-то легко. Одной рукой приходилось удерживать мешок, другой — лопату.
Рядом с ней трудилась семейная пара из Волгограда, чуть дальше просеивала песок группа ребят из Тулы. Увидев, как Настя пытается удержать спадающий полиэтилен, они позвали её к себе. Вместе трудиться было не только проще, но и веселей. Приехал трактор, тут же подоспели ребята из МЧС, схватились за мешки, но их остановили:
— Куда?! Завяжите сначала.
Настя вздрогнула. Рядом с трактором стоял Филипп, в белом комбинезоне, но без респиратора. Она склонилась ниже и отвернулась. Скребла лопатой и при этом слушала, как он даёт распоряжения:
— Нужно прочесать пляж от домика спасателей и до пирса. Направьте сюда несколько групп и проследите, чтобы мешки плотно завязывали.
Только когда он отошёл, Настя подняла голову и посмотрела в его сторону. Филипп стоял к ней спиной, что-то говорил, но она слышала только ветер и шум моря. Больного, отравленного, но все ещё прекрасного моря.
Никогда она не любила Филиппа из жалости. Порой она на него злилась, часто обижалась, иногда он бесил больше всех на свете, но никогда она его не жалела. Он не из тех, кто вызывает подобные чувства, не спасаемый, а спасатель. Никогда не останется в стороне и не будет руководствоваться принципом «без меня разберутся». Не боится запачкать руки и взять на себя ответственность. Пожалуй, за это в первую очередь она его и любила. За неравнодушие.
Домой Настя вернулась в сумерках. Приняла душ и растянулась на кровати. Голова немного кружилась, губы обветрились и потрескались, поясницу покалывало, отдавалось онемением в правой ноге. Невольно вспомнилась шутка про болячки после тридцати. А скоро её настигнут болезни после сорока. Осталось всего три года до этой страшной цифры, точнее, почти два.
Повернувшись на бок, она наткнулась взглядом на яблоко. Закатный свет обрисовал его алой каймой и подсветил изнутри, превратив в янтарный шар.
Настя села, решительно взяла яблоко и спустилась на первый этаж. Накинув «семейное пальто» вышла на террасу. На одном из кресел сидел Виталик, рассеянно смотрел куда-то вдаль и гладил котёнка. Найдёныш заметно подрос и уже не напоминал велюровый скелет. Виталик увидел яблоко, из его позы тут же исчезла расслабленность.
— Почему ты его не съела?
— Боюсь. — Настя стянула полы пальто одной рукой, приподняла яблоко на уровень глаз, закрывая им затухающее малиновое солнце.
Виталик нахмурился:
— Чего боишься?
Она пожала плечами, боялась боли, горьких воспоминаний, ещё больше — ответов. С той памятной беседы с Филиппом она пыталась предугадать, какое воспоминание покажет яблоко, и понимала, что ответ страшит её даже больше, чем воспоминание об аварии.
— Боюсь узнать, почему Оля уехала в Москву и подала на развод.
Виталик не смотрел на Настю, не мог отвести зачарованного взгляда от яблока в её руке.
— Потому что не могла родить Филиппу ребёнка. А ты могла.
— Что? — Настя тряхнула головой. Она прекрасно всё расслышала и с первого раза, повторила для того, чтобы дать себе время осознать эту мысль.
— Она сказала это перед отъездом в Москву. Видела вас в Живом саду. Вы сажали васильки на могилке, кажется, петуха. Да, точно, петуха. Бабушка ещё жаловалась, что он не дожил до бульона.
Настя помнила тот разговор: апрель, 2007 год, за два дня до того, как она сбила зайца по пути в «Ивовую рощу». Филипп ещё подшучивал над её избирательной жалостливостью и предлагал не есть вечером шашлык. Она шутливо толкала его в плечо и бесилась. Точнее, делала вид, что сердится. На самом деле она не могла на него насмотреться. Когда они утрамбовывали свежую землю вокруг васильков, будто невзначай касалась его пальцев, смотрела неотрывно и ненасытно. Каждый день вдали от него тосковала и, когда они встречались, жадно ловила крохи внимания.
Ещё ничего не случилось, не было измены, но Оля всё поняла, причём раньше, чем Филипп. Поняла и отступила.
Настя развернулась к Виталику и вытянула руку с яблоком.
— Забирай.
Он склонился вперёд и даже коснулся жёлто-зелёной шкурки пальцами, но сразу же отдёрнул руку.
— Ты потом пожалеешь.
— Скорее всего. Забирай.
Он бережно взял яблоко и тут же приложил к губам. Впервые посмотрел прямо в глаза:
— Спасибо.
Настя кивнула и, боясь передумать, поторопилась уйти. Закутавшись в пальто, побрела в Живой сад. Снова моросил ситный дождик, широкий капюшон скрывал от неё весь мир, кроме небольшого пространства на несколько шагов вперёд. Несмотря на январь, трава под деревьями не пожелтела и не засохла, вдоль забора сверкали ярко-оранжевые головки календулы и топорщились сухие стебли васильков.
Настя остановилась напротив яблони сестры. Голые ветви дерева украсились капельной бахромой, на верхушке сидел грач и, повернув голову, недоверчиво рассматривал Настю.
— Что мне делать? Что мне теперь делать с этим знанием?
Грач каркнул. Ветер смахнул капли прямо на лицо Насте. Она по-собачьи тряхнула головой и нахохлилась. Несколько часов она бродила по саду и каждый раз возвращалась к дереву сестры. Сумерки сгустились и окончательно перетекли в ночь, тяжёлые тучи заволокли звёзды и луну, ослепили небо. В окнах Большого дома загорелся свет. Дождь усилился, «семейная» шинель» уже не спасала от холода, промокла насквозь, голову немного защищал капюшон, но щёки Насти всё равно были влажным, правда, не от дождя.
Нащупывая мысками кроссовок скользкую тропинку, она побрела в сторону светящихся окон. Вышла на дорогу, на несколько секунд замерла в неуверенности. Сделала шаг к дому, снова остановилась. Никак не могла решиться. Боялась новой боли и новых ошибок. Сколько лет они потратили впустую? Сколько вообще им осталось счастливых дней? Учитывая неспокойную обстановку, произойти может всё что угодно, и танкер с мазутом покажется цветочками. Может, преодолев все преграды и получив возможность вместе состариться, они не вынесут спокойной жизни и разбегутся уже через месяц? А может, Филипп не примет её, после того как она его выгнала? Он неуступчивый и гордый.
Но, если она не рискнёт, никогда этого не узнает, и жертва Оли будет напрасной.
Настя твёрдо двинулась к дому Черных. В отличие от тактичного Француза, не постучала и не вдавила кнопку звонка. Открыла дверь и только потом вспомнила, что ввалилась без предупреждения. Из кухни вышел Филипп, даже дома абсолютно не домашний, как обычно, в чёрной водолазке с подтянутыми до локтей рукавами и брюках. Увидев Настю, он удивился, часто захлопал ресницами. Таким растерянным и уязвимым она никогда его не видела.
Сохраняя молчание, он подошёл ближе и замер в двух шагах. Настя чуть шатнулась, стянула с головы мокрый капюшон и нервозно заправила за уши влажные пряди волос. От Филиппа пахло кофе с нотками мазута. Её кожа и волосы тоже пропитались катастрофой. Не перебивал ни гель для душа, ни одеколон.
Она сглотнула, сцепила на воротнике дрожащие пальцы.
— Когда я допишу свой чистовик, посади антоновку и не ешь моё яблоко.
— Почему?
— Ты и так свидетель моей жизни.
— Хорошо, но только если в твоём чистовике будут мои главы.
Где-то вдалеке по небу прокатился вибрирующий грохот, залаяли собаки и взвизгнули автомобильные сигнализации. Телефоны Насти и Филиппа одновременно пропищали входящим сообщением: пришло оповещение о беспилотной опасности.