25 глава. Уходи и дверь закрой
Натерпелась, наждалась
Я любовью обожглась
Но теперь я наконец-то
Будто снова родилась
2024 год
— Ты не против?
— Я уже миллион раз сказала, что нет. Почему вообще я должна быть против? Мы не расписывались. Коля мне не муж. — Настя налила себе ещё одну порцию чая, отрезала Вике кусок шарлотки.
— Всё равно. Мы как дурацкая шведская семья. Ты родила ему Олю, а женой буду я. Ещё и живём под одной крышей. — Вика придвинула тарелку, отломила вилкой воздушный бисквит.
— В принципе, уже не живём.
— Так ты не планируешь возвращаться?
Настя сделала глоток. Ответила чуть погодя:
— Пока нет.
— А Саня твой что думает?
Беседа Насти с сыном прошла на повышенных тонах. И это она ещё не сказала ему, что в Славянске планирует задержаться. Он пока знает только про лето. После девятого Санька взбрыкнул, объявил, что не пойдёт в десятый класс и подаст документы в технический колледж.
Настя растерялась, думала, у неё есть ещё два года, а он уже всё распланировал. Как оказалось, обсудил с Колей. Динозавров он давно забросил, футбол постепенно перешёл в разряд хобби. Выдающихся результатов он не добился и ушёл из Академии футбола до того, как его отчислили. Всё свободное время проводил в гараже с лобзиком и фрезерным станком. Они мастерили мебель и интерьерный декор. Настя считала это хорошим и безопасным увлечением, не ожидала, что Санька планирует связать с этим жизнь и выбрал техникум по принципу, где дешевле и проще, лишь бы не мешали заниматься любимым делом.
Несмотря на золотые руки, Коля так и работал грузчиком, резьба не приносила дохода, именно этот аргумент использовал Саша. Он тоже не ожидал от сына такого плебейского выбора, в будущем видел его партнёром в юридической конторе.
Санька встал в позу, вернулся обратно в Краснодар злой и обиженный. Зная характер сына, Настя понимала, что давить бессмысленно. Больше всего её угнетала ссора и состояние холодной войны. Обычно лето Санька проводил в Славянске, тем более тут была Валя, но в этот раз уехал, лишь бы показать, что ему никто не указ.
Отставив остывший чай, Настя принялась нарезать персики для варенья.
— Санька на меня злится. Иногда мне кажется, что он меня ненавидит.
Вика сочувствующе вздохнула.
— Просто ему шестнадцать. Возраст такой взрывоопасный. — Она взяла из подставки нож и тоже принялась резать персики. — А как быть с пастилой, если ты тут надолго?
— Вы без меня уже три месяца справляетесь.
— Но зефир мы не делаем. И мармелад у нас не очень получается. Твой лучше покупали.
— У бабушки хорошая кухня. Буду тут готовить.
Два года назад Коля оборудовал для Настиного бизнеса просторное помещение. Переболев ковидом, вернулась Даша, и недавно присоединилась Вика. В пандемию она осталась без работы. Закрылось кафе, в котором она работала товароведом. Теперь маленькое предприятие «Настины сласти» состояло из трёх сотрудников. Вместе они успевали больше, и доход существенно вырос. Даша приезжала к ним каждый день, как на работу, Вика тоже, но постепенно начала оставаться с ночёвкой, чтобы не пробираться по пробкам на другой конец города.
Симпатию Вики и Коли первым заметил Санька и ожидаемо вспылил. Для него это стало непременной реакцией на любую новость или событие. Сначала он взрывался и хлопал дверью, спустя несколько дней, а то и недель соглашался на разговор. Он до последнего верил, что у него будет обычная семья. А вышло ещё страннее. С Викой он ладил и охотно общался, но до того, как она покусилась на его несостоявшегося отца. Теперь он ей намеренно грубил или вообще игнорировал.
О предстоящей свадьбе Вики и Коли пока знала только Настя. Они давно перешагнули рубеж тридцатилетия, и оба не хотели пышного праздника. Планировали осенью тихо расписаться и провести медовые выходные в «Ивовой роще» в домике для новобрачных.
После посадки яблони деда Вити все разъехались. Вероника вернулась в Новороссийск, семья Арины улетела в Турцию. Правда, сначала им пришлось добраться до Сочи. Многие аэропорты закрыли, но при этом небо над Славянском никогда ещё не было таким шумным. Постоянно летали свистяще-оглушающие истребители и рычащие вертолёты. Настя даже начала различать их по звуку: визжащий и пронзительный «СУ-37», громыхающий, как камнепад, «Аллигатор».
Оля от страха приседала и закрывала голову руками. Не двигалась, пока не утихал шум. Раньше Настя успокаивала дочку и уверенно заявляла, что они в безопасности. Но это было до того, как беспилотник упал на жилой дом и разнёс крышу в щепки. Дроны уже не казались безобидными игрушками. Из-за близости к Нефтеперерабатывающему заводу Славянск оказался под угрозой бомбёжки, телефоны то и дело вспыхивали сообщениями о беспилотной опасности, периодически звучали сирены, на некоторых домах появись таблички «укрытие». Правда, в случае реальной необходимости вряд ли кто-то смог бы в них спрятаться. Сначала пришлось бы взломать замок, а то и два.
Июль достиг середины. Как говорил дед Витя, наступила маковка лета. Настя ещё не отнесла документы в «Сад-Гигант», не узнавала, есть ли подходящая должность и примут ли они агронома без опыта работы. Пока она оттягивала поездку в главное здание фирмы, зависла в состоянии затянувшегося отпуска. При этом ощущала себя на своём месте. Ей хотелось именно сюда, домой, к родителям и бескрайним яблоневым рядам, к Живому саду.
Она гуляла по Славянску, заново открывая для себя город детства. Чаще всего бродила в одиночестве. Оставляла Олю бабушке Василисе и чуть ли не с утра отправлялась в путешествие.
Город изменился. Многие любимые и памятные места просто исчезли. Славянск стал чище, аккуратней, современней, оброс фонтанами и парками. Проходя мимо кинотеатра «Кубань», Настя приостановилась у металлической статуи Чарли Чаплина. Внешне здание почти не изменилось, но она уже была внутри и знала, что от старого пыльного убранства зала не осталось и следа. Сцена с бордовыми шторами сгинула, исчезли ряды низких обитых дерматином кресел. Тогда, в прошлом, самые наглые посетители укладывали на спинки ноги, а один раз Настя унюхала запах не попкорна, а самых настоящих котлет.
У здания суда раскинулся новый парк с аллеями и домиком для суетливых белок, чуть дальше облагородили небольшую площадку у дороги, поставили сцену и доску почёта для самой активной молодёжи города. Раньше там находился аттракцион «Лесная прогулка», все Антоновы усаживались на железные вагонетки, как только ноги дорастали до педалей. Настя оказалась там раньше, ещё с короткими ножками, болтающимися в воздухе. Катал её Филипп. Аттракцион работал довольно долго, до двухтысячных. Сначала заржавел и превратился в укрытие от непогоды, а потом ушёл на металлолом.
Часть набережной и квартал главной улицы перекрыли, там вовсю шла реконструкция. Настя дошла до реки и повернулась лицом к строящемуся фонтану. Когда-то давно тут тоже был фонтан, его чаша долго потом мозолила глаза и использовалась как клумба. За правым плечом Протоку пересекал мост, впереди виднелась стела с названием города. Тут же в голове всплыла присказка: слева рынок, справа баня — это Славянск-на-Кубани.
Самые большие изменения затронули Северный парк. Настя ездила в гости к Лёшке и просто обалдела от увиденного. Дикое, заросшее камышами озеро исчезло. По Толоке катались на катамаранах и лодках, вокруг проложили дорожки, наставили лавочек и ажурных мостов, в птичнике появились африканские страусы. Даже парк за аркой недалеко от их дома больше не напоминал неухоженный лесок, там теперь гуляли цивилизованно по асфальтированным тропинкам, можно было поиграть в теннис или позаниматься на уличных тренажёрах.
Всё изменилось.
Конечно, стало лучше. Но душа тосковала по дикости и запущенности. В том старом Славянске с тротуарами, вспоротыми корнями тополей, и облупившимися лавочками, с таким количеством слоёв краски, что по ним просчитывалось прошлое, как на годовых кольцах деревьев, пролетело её детство. На современный Славянск она смотрела другими глазами. Видимо, это и есть кризис среднего возраста. Её настиг в тридцать семь, чуть с запозданием, долго бежал за ней, запыхался, рассердился, а потому и шарахнул с такой силой.
Гуляя в центре, Настя набрела на необычное кафе. Стильное, уютное, новое. И дом, первый этаж которого занимал «Грильяж», тоже был новый. В памяти Насти его не существовало. Видимо, здание появилось, пока она жила в Краснодаре. Как ни странно, именно это обстоятельство её заманило в «Грильяж». У этого места не было «раньше», от него не саднило ностальгией. Настя завела привычку ходить туда по выходным и пить кофе, сидя у окна-витрины. Олю же очаровал аквариум с устрицами и стена-фонтан.
Ежедневно Настя ходила в Живой сад, уделяла внимание каждому дереву и останавливалась у Олиной яблони. Проверяла, есть ли завязь. В конце июля разглядела маленькое, похожее на крыжовник яблочко. Сердце тут же заколотилось от страха и предвкушения. Минуты потекли медленнее, окрашенные томительным ожиданием.
В память о сестре посадили «Синап северный», обычно яблони этого сорта плодоносили в конце октября, начале ноября. А значит, полноценного плода ещё ждать и ждать. Настя хотела сесть на траву и сделала шаг назад. Едва не наступила на ногу Виталику. Он не моргая смотрел на завязь. Не шелохнулся и не поздоровался.
Настя отступила чуть в сторону и опустилась на землю.
— Кажется, будет яблоко. — Она подтянула колени к груди и, обхватив их руками, положила подбородок.
— Она была очень красивая. — Виталик тоже опустился на траву. Сидел прямо, будто первоклассник на первой парте, всё так же гипнотизировал взглядом ветку. — И самая добрая.
— Я знаю. Мне её очень не хватает.
— Мне тоже.
Начиная с апреля, когда зацвёл Живой сад, ни постоянно сталкивались у Олиной яблони. Чаще всего оба молчали, дышали яблоневыми воспоминаниями, иногда плакали. Сначала Настя подозревала, но вскоре поняла это совершенно точно — Виталик любил Олю. Безответно, безнадёжно. Он ждал яблоко, но ни разу не сказал, что получит его. Наоборот, покорно принял то, что оно достанется Насте.
На следующий день Настя собралась к сапожнику, на любимых босоножках оторвался ремешок. Взяла с собой Олю. С ними намеревалась пойти Таня Беляева. Но ночью у Лео поднялась температура, до утра она сидела рядом с его кроватью и караулила, не появится ли жар.
— Позвоню на работу, скажу, что Лео не пойдёт в садик, и возьму отгул.
На кухню зашла бабушка Василиса.
— Правильно. Иди поспи, я побуду с Лёней.
Она упорно называла мальчишку русскоязычной формой имени, так придумал дед Витя. Как только его не стало, бабушка примерила на себя его непримиримость и упрямство.
Нарядив Олю в новый зелёный сарафан, Настя надела почти такой же, но другого покроя, распустила волосы.
Пока она подкрашивала ресницы, Оля бегала вокруг и щебетала:
— Мы с тобой как две принцессы. У нас даже платья одинаковые!
Положив босоножки в пакет, Настя взяла дочку за руку и направилась в город. Солнце припекало, вдоль тротуара вырубили большую часть деревьев, и тень только изредка пересекала их путь. Пока дошли до центра, устали и взмокли, немного растеряли принцессовый налёт. Первым делом зашли в «Красную шапочку». Настя не была в этом кафе лет десять. Как и всё в Славянске, оно сильно изменилось: расположение столиков, мебель и сам интерьер. Оля тут же бросилась к полке с пазлами и раскрасками, а Настя подошла к кассе.
— У вас есть горячий бутерброд с сосиской?
Девушка растерялась:
— Сосиска в лаваше?
— Нет. Сосиска, подогретый кусочек хлеба, морковка по-корейски, ломтики солёного огурца и три соуса.
— Это разве бутерброд?
Настя улыбнулась.
— Да. Он самый.
— Впервые слышу. Что-то странное. Могу предложить обычный с ветчиной.
— А мороженое в креманке?
— Есть.
Шарики мороженого с шоколадной крошкой и сиропом оказались точно такими же, как в детстве. Оля уплетала за обе щёки, Настя пила кофе, к слову, он был вкуснее, чем раньше. Отдохнув от летней жары, снова вышли на улицу.
У входа в Центральный рынок Настя по привычке подала деньги бабушке в лохматой жилетке, сидящей около зоомагазина. Она собирала на корм бездомным животным, во всяком случае, так гласила надпись на картонной табличке. Сами бездомные лежали вокруг неё прямо на земле, выглядели упитанными и довольными жизнью.
Когда до каморки сапожника осталось три метра, Настя заметила, что её слегка потряхивает. Полиэтиленовая ручка пакета вспотела в ладони, ноги налились тяжестью. Рационально объяснить волнение она не могла, выглядело это нелепо и неожиданно.
Двери мастерской были распахнуты настежь, Матанин муж смотрел, как она приближается, натирая воском носок ботинка.
Оля не заметила смятения мамы, подбежала и поздоровалась:
— Добрый день!
— Здравствуй, егоза, — поднял взгляд на Настю. — Какая большая девочка.
— Добрый день. Почините ремешок на босоножках?
Из-за полки с готовой обувью выглянул котёнок. Мяукнул и принялся тереться о ногу цыгана. Он беззлобно отпихнул его.
— Кыш. — И уже Насте: — Давай. Погляжу.
Он вытянул из пакета белую пару, цокнул языком.
— Они же старые совсем. Починить дороже, чем новые купить. — Он снова отпихнул приставучего котёнка.
— Знаю, но я к ним очень привыкла. Если можно починить, почините, пожалуйста.
— Сколько можно латать старьё? Может, всё же новые?
Настя наклонилась, взяв на руки котёнка, решительно повторила:
— Залатайте. Я не хочу новые.
— Ладно, уговорила. Оставляй. Блохастого забираешь?
Она кивнула, а когда вышла из каморки, цыган крикнул вдогонку:
— Филиппу привет передавай.
Настя неожиданно разозлилась: не собирается она видеться с Французом. Ещё чего! Пусть сам приходит и забирает свой привет.
Купив редиску, она заглянула в чебуречную. Есть не хотелось, но колдовские чебуреки Самарчан относились к удивительным блюдам, влезающим даже в самый полный желудок. Ограничились одним чебуреком. Учитывая размер ароматных «кораблей» хватит и двоим. Ели медленно, смакуя. Оля обгрызала по краям хрустящее тесто, Насте досталась сочная серединка, а котёнку — немного начинки.
На обратном пути к дому их застал грохот истребителя. Оля присела прямо посредине тротуара и закрыла голову. В этот раз испугалась и Настя, выронила пакет с редиской и судорожно прижала к груди котёнка. Казалось, будто самолёт пролетел над самой головой, она никогда ещё не видела его нижнюю часть так отчётливо и так близко.
Собрав разбросанную редиску, взяла дочку за мокрую ладошку и замерла. Навстречу им шёл Филипп с коляской. Настя шумно вздохнула: Матанин муж накаркал. Она и раньше видела Француза гуляющим на Производственной улице, он заходил в Дом молодых и посещал Живой сад, но наедине они не оставались уже больше года, в последний раз ещё до того, как забеременела Ксюша.
Филипп почти не изменился, разве что седых волос стало больше, вокруг глаз чётче обозначились морщины. Он всё так же носил чёрное, открывал перед дамами двери и раздавал комплименты вместо банальностей о погоде.
Поравнявшись, они вежливо друг другу кивнули.
— Привет.
— Привет.
— Гуляете?
— Гуляем.
И всё, по две коротких реплики. Говорили мало, то, что хотелось сказать, не вмещалось в известные слова.
Настя заглянула в коляску. Яна спала, но даже с закрытыми глазами и через кружевную накидку чертами лица она удивительно напоминала Филиппа. Оля потянула за руку, заставляя Настю наклониться, и довольно громко спросила, якобы на ушко:
— Спроси у дяди Филиппа, когда к нам в гости придёт Маришка.
— Сегодня, — ответил Филипп. — У Сати же нет тренировки.
— Ура! — обрадовалась Оля.
Филипп повёл носом, усмехнулся.
— Кажется, кто-то сегодня злоупотреблял чебуреком.
— Это Оля ела, а я только рядом стояла. Правда-правда.
Он кивнул на котёнка, прижатого к Настиной груди.
— Уже нового бездомыша нашла. Ничего не меняется.
— Всё изменилось, — не согласилась Настя.
Филипп промолчал. Погладил Олю по взъерошенной макушке и толкнул коляску вперёд.
Настя отошла в сторону, уступая дорогу. Долго смотрела ему вслед, не замечая, как дочка дёргает за руку, поторапливая идти. В апреле Яне исполнился год и ровно год с того дня, как умерла Ксюша.
Это стало неожиданностью. Казалось, угрозы нет, она находилась под присмотром в больнице, но, когда началось кровотечение, сделать ничего не смогли. Девочку спасли, а её нет.
Филипп организовал пышные похороны. Всё было торжественно, печально, даже шикарно. Но он не попросил посадить в Живом саду дерево жены, ограничился классическим погребением. А потом на сорокадневные поминки состоялся неприятный разговор с Машей.
Поминали в кафе в центре Славянска. Яна ещё лежала в больнице, хоть и родилась вполне здоровой, врачи не торопились её выписывать.
Оля по детской наивности радовалась вкусностям в красивом кафе, а Санька сразу заявил, что не притронется к похоронной еде. Как вообще можно это есть, поминая умерших, если кусок в горло не лезет? Чудовищная традиция! Варварство! Как только Настя позволила, он ушёл с поминок и до вечера пропадал где-то в городе вместе с Валей.
Устав от грустных разговоров, Настя вышла на ступеньки, прижалась спиной к кирпичной стене. Физически она не утомилась, организацией занимались специально нанятые люди, но морально ощущала себя выпотрошенной и вывернутой наизнанку. Из кафе вышла жена Лёши, увидев Настю, встала рядом. С того дня, как Ксюши не стало, Маша напоминала тикающую бомбу. Всё время была злой и раздражённой, Филиппу грубила, на Лёшку постоянно срывалась. С Ксюшей они тесно дружили, и для неё смерть лучшей подруги стала настоящей трагедией.
Рядом с чужим оголённым горем сложно было даже дышать. Настя чувствовала себя неловко ещё и по другой причине. Маша была в курсе скандала с её первым мужем.
— Как это всё печально и неожиданно. Чудо, что Яна выжила.
Маша резко развернулась. Её лицо перекосило от злости.
— Чудо? Ты правда считаешь, это чудо? Это выбор Филиппа. Я почти уверена, что врачи поставили его перед фактом: спасут кого-то одного. И он выбрал ребёнка. Это он виноват в смерти Ксюши.
— Это несчастный случай. — Настя отклонилась, спасаясь от концентрированной ненависти.
— Филипп всегда был помешан на детях. А ей нельзя было рожать, даже беременеть нельзя. После выкидышей порой полгода не проходило. То чистка, то снова выкидыш. Ксюша была для него инкубатором. Он хотел детей. А она его любила и мечтала родить ему ребёнка. Хотя каждая беременность могла закончиться вот так. — Она всхлипнула, тряхнула головой. — В принципе, так и закончилась. В тот раз прошло всего три месяца после замершей беременности, с самого начала стояла угроза. Но Филипп, естественно, хотел ребёнка, и она рискнула. Так что это никакое не чудо. Это самое настоящее убийство.
— Не говори так, Маш. Я понимаю, тебе сейчас больно…
Маша не дала ей договорить.
— Замолчи, Насть. Ты всегда найдёшь ему оправдание, даже если он на твоих глазах убьёт. Ты не видишь очевидного.
— Зато ты придумываешь то, чего нет. Ксюша тоже хотела детей.
Позже Настя не раз вспоминала этот разговор. Никак не выходило из головы перекошенное от ненависти лицо Маши. И то, что Филипп не попросил посадить яблоню Ксюши, подтверждало её слова. Он не хотел её воспоминаний, а может, боялся их.
Август начался с очередной трагедии. Настя старалась не смотреть телевизор, и всё равно до неё долетали новости о событиях в Курской области. В доме то и дело обсуждали политику и строили предположения, когда всё это закончится и закончится ли вообще. Постоянно вспоминали Афганца. Он ушёл добровольцем одновременно с Демидом и Романом, успел дважды побывать в госпитале и каждый раз убегал обратно под пули. Лёшка поддерживал с ним связь и удивлялся его живучести. Филипп как-то сказал, что Афганец умеет только воевать, не способен жить мирно. С поля боя уйдёт последним, захватив с собой на тот свет побольше противников.
Жутко было наблюдать контраст между обыденной жизнью с праздниками, подготовкой к школе, отдыхом на море и новостями о бомбёжках и все новых и новых жертвах. Словно это происходило в разных странах, в разных вселенных. Какие могут быть вечеринки, свадьбы с салютами, когда рядом гибнут люди? И в то же время она сама каждый день жила этой жизнью. Просыпалась, готовила еду, слушала музыку, играла с дочкой. Даже к постоянно пролетающим истребителям постепенно привыкла, успокаивала себя: раз летают — хорошо. Значит, патрулируют.
Бабушка Василиса убеждала всех, что нужно просто дождаться, когда закончится високосный год, и всё наладится. То, что дело не в особенном году, лучше других знала Вероника. Она приехала с мужем и Платоном на общий для Оли и Лёши день рождения. Пышный праздник не планировали, но стол всё равно накрыли, как обычно, дарами с огорода, мясом и рыбой на мангале. Завалили именинников подарками.
Почти весь вечер Настя сидела на ступеньках рядом с Виталиком, водила перед котёнком ниткой с бумажным бантиком. Воздух похрустывал приближающейся осенью, пах кострами и прелой листвой. Конец августа выдался не по-летнему зябким, ветер то и дело трогал лапой нити влажной паутины и шуршал уставшими от солнца листьями.
Настя наблюдала за гостями. Сати повзрослела заметнее всех. Она занималась боксом уже не любительски. Всё время хвалила своего тренера — Водопьянова, и постоянно отрабатывала приёмы на несчастных жертвах, неосмотрительно вызвавшихся для демонстрации. Только Марину не трогала, оберегала её и защищала. Близнецы Лёшки поступили в университет физической культуры и уже выступали на соревнованиях по вейкборду, разъезжали по всей стране, но чаще всего блистали на трассах «Ивовой рощи».
Филипп тоже пришёл, держал на руках Яну и периодически разрешал кому-нибудь её потискать. Хвастался ей, как новой игрушкой, и каждый раз, когда она называла его «папа», улыбался широко и неподдельно.
Платон сильно похудел, жестами и мимикой теперь напоминала Демида. Словно неосознанно пытался заменить погибшего брата. Вероника квохтала над мужем. Постоянно что-то ему подкладывала в тарелку, переживала, не дует ли ему со стороны сада, не нужно ли чего-то принести. Роман злился и остужал её суету.
О политике старались не говорить, но эта тема всё рано просочилась в праздничные посиделки. А затронула её неосторожно бабушка Василиса.
— Скоро всё закончится. Вот пройдут выборы в Америке, и всё станет по-другому.
Вероника вскочила, опрокинув стул.
— Они пожмут руки друг другу, и всё закончится. Но сына мне никто не вернёт!
Повисла неловкая, тяжёлая тишина. Вероника оттолкнула руку мужа и ушла в Живой сад. Настя последовала за ней. С приходом сумерек выпала роса, в синеватой дымке деревья перешёптывались с воробьями и кузнечиками.
Веронику она нашла у яблони Демида — высокого «Авенуриуса» с тёмным стволом и длинными, словно у ивы, ветвями. Молча обняла сестру и прижалась лбом к её плечу. Она судорожно дышала, но плакала беззвучно.
— Знаешь, я порой благодарю Бога за то, что Роман стал инвалидом, ведь это спасло ему жизнь.
Настя тяжело сглотнула. Признание прозвучало страшно.
Вероника всхлипнула, растёрла по лицу слёзы и, не пытаясь смягчить, продолжила:
— Ты не представляешь, сколько там контейнеров с неопознанными солдатами, точнее, частями тел. Мне выдали челюсть. Единственное, что осталось от моего черноглазого черкеса. А там горы этих людских фрагментов. Это же чьи-то мужья, сыновья, братья. И там такой жуткий запах. Несмотря на морозилки, он просачивается сквозь стены и оседает везде: на волосах, одежде, на языке.
Настя вздрогнула, тряхнула головой, пытаясь избавиться от страшной картинки, которую тут же нарисовало воображение. Она не видела контейнеров в Ростове, ей хватило поездки на кладбище. Демида погребли на участке, отведенном для участников СВО. Вдаль от церкви уходили ряды могил разной степени давности, большинство ещё не обзавелось памятниками, слишком свежими были захоронения, холмики покрывали венки и живые цветы. А над ними трепетали флаги, будто сотни птиц били крыльями, кружили и не могли улететь. Пока они находились на кладбище, привезли ещё один запаянный гроб, а в паре метров от места их скорби зияла свежая яма: чёрная, влажная, необратимая.
У этих ребят никогда не будет будущего. В отличие от Афганца они вряд ли убегали от мирной жизни. Это он ищет смерть. Да только она всегда ускользает от тех, кто её преследует.
Настя крепко обняла Веронику и судорожно вздохнула. Ей тоже хотелось верить, что всё закончится вместе с високосным страшным годом, но яблони дяди Лёхача, Оли, Демида говорили об обратном. Смерть приходит в любой год, в любую погоду и в любое время суток.
В сентябре Настя снова поссорилась с Санькой. Во-первых, она призналась, что пока не планирует возвращаться в Краснодар, а во-вторых, определилась дата росписи Вики и Коли.
Санька не выбирал слов, бил ими наотмашь.
— Поздравляю, мам. Нормального мужика упустила. Можно сказать, подарила подружке.
— Коля не вещь. Никому я его не дарила.
— А мне теперь как быть? Куда идти? У них же теперь семья будет. Я ж ему никто по сути.
— Сань, не мели чушь. Никуда идти не надо. Никто тебя не прогоняет. Но, если хочешь, приезжай в Славянск. Я пока останусь тут.
— Совсем с ума сошла? Что мне тут делать? Пойду ночевать на вокзал.
— Иди ночуй, только не забудь, что у тебя ещё есть родной отец и бабушка.
— Да им тоже на меня насрать! А ты снова меня променяла на чёртового Француза. — Настя хотела возразить, но Санька не дал вставить и слова. — Только не говори, что ты не из-за него сюда приехала. Он тем более теперь вдовец. Путь свободен, мам, дерзай! Не упусти свой шанс!
Настя еле сдержалась, чтобы не влепить сыну пощёчину. Ушла в Живой сад, оставив Саньку в доме наедине с желчной злостью. У Олиной яблони снова сидел Виталик. Пристально глядел на зелёное гладкое яблочко. Услышав шаги, не обернулся, заговорил, не отрывая взгляда от дерева.
— Скоро поспеет.
— Скоро. Хотя, наверное, ещё нет. Месяц точно будет наливаться.
— Это скоро.
Пока зрело Олино яблоко, в обычном саду давно поспели «Голден» и «Симиренко». Бабушка Василиса собрала урожай и принесла в дом полный эмалированный таз. Настя часто готовила на кухне в Большом доме, беседовала с бабушкой. Никогда раньше у них не было столько времени друг для друга. Теперь у обоих за плечами было замужество и материнство, не сравнявшись в возрасте, они приблизились друг к дружке в жизненном опыте.
Бабушка храбрилась, старалась не раскисать и не плакать, но Настя видела, как тяжело ей даётся каждодневная жизнь без дедушки. Они прожили в браке больше семидесяти лет, и сейчас ей остро не хватало его присутствия. С его уходом она потеряла не просто мужа, а часть себя, зеркало, в котором отражалось её прошлое.
Иногда она разговаривала с пустотой. Бормотала под нос и сама же себе отвечала. Словно забывала, что некому поддержать разговор. Смотреть на потерянную бабушку было жутко и больно. Настя охотно выслушивала её рассказы из юности, о танцах в клубе и работе в «Сад-Гиганте».
Утром Настя отдала Лёшке партию зефира и принялась готовить на обед фирменный пирог «Яблочные слёзы».
Бабушка Василиса отделила белки от желтков, усмехнулась:
— Вчера видела, как Валя говорит с Санькой по телефону. Она вся зарделась, разулыбалась, что он там ей такое рассказывал… Ох, Настька, гляди в оба. Ранний он у тебя. А Валюше нужно школу окончить. Не до любовей.
— Это уже не ранний. Вот когда он с Анаит Авакян любовь крутил, то было рано.
— Да ты что?! Давно?
— Уже давно.
— А я и не знала. Надо же. Ну, точно в тебя пошёл.
— Почему? — осторожно поинтересовалась Настя.
— Потому что Француз, — выдала бабушка Вася. — Не тушуйся. Я недавно это поняла. Удивляюсь собственной близорукости. Это знаешь, как человеку обратить внимание на то, что он моргает. Только об этом и будет думать, начнёт замедлять моргание, подмечать, что сохнут глаза и мешают ресницы. А ведь раньше просто жил с этим и не размышлял. Так и это. Стоило разглядеть ваши чувства и больше не могу их развидеть.
На несколько минут замолчали. Настя насыпала в чашку муку, достала брикет сливочного масла, продолжила беседу:
— А сколько тебе было, когда ты с дедушкой познакомилась?
— Восемнадцать, — начала бабушка Василиса и тут же поправилась: — Нет, погоди, семнадцать. Я же его у Шуры отбила.
Настя тёрла замёрзшее масло и чуть не порезала палец.
— Я не знала. Ты мне никогда не рассказывала.
— Да? Видимо, с Полей говорила. Дело давнее. Шура его любила, он в армию ушёл, а я вклинилась. В общем, женился Витя на мне. Подай сахару.
Передав банку, Настя принялась перетирать песочное тесто.
— Раз так получилось, наверное, бабушка Шура его не любила по-настоящему. Ведь у вас с дедушкой была та самая единственная любовь.
Бабушка Василиса замерла, глядя куда-то вдаль. Нижняя губа чуть дрогнула, глаза увлажнились.
— Я всю жизнь себя так оправдывала. Убеждала, что у них было неистинное, раз не сложилось. Но сейчас понимаю, она его любила. До конца своих дней любила. Потому и замуж не вышла. Не показывала чувства и меня не винила. Просто любила и всегда была рядом. Прям как Лёхач.
Настя растерялась, отложила тесто в сторону.
— При чём тут Лёхач?
— Он же Полинку всю жизнь любил. Но она выбрала Мишу, он ей так и не признался.
— Чёрт. — Настя тряхнула головой. Откровения бабушки натолкнули её на мысль. Она замотала тесто в плёнку и отошла от стола.
— Пусть пока полежит в холодильнике, вернусь и доделаю.
Бабушка Василиса придвинула к себе чашку с яблоками.
— Я пока начинку подготовлю.
Торопливо вымыв руки, Настя стянула фартук и выбежала на улицу. Пересекла дорогу, забежала в дом и ринулась в свою спальню. Дёрнула один ящик, оставив открытым, заглянула в следующий. Поверх рисунков дочки лежал Олин телефон. После последней зарядки, он ещё не разрядился. Настя попятилась, упёрлась ногами в бортик кровати и тяжело опустилась на постель. Дрожащей рукой нажала кнопку, экран засветился и предложил ввести код.
Настя вздохнула и набрала дату дня рождения Филиппа: «1507». Пароль подошёл. Несколько минут она бездумно таращилась на экран. До конца не верила, что мобильник разблокируется, а может, надеялась на это.
Открыв галерею, она пролистала последние фотографии. Оля на работе, Оля в студии… Филипп. Видимо, кадры были сделаны, когда он приезжал в Москву. Из-за слёз картинки расплывались, приходилось постоянно протирать глаза и смахивать с экрана мокрые капли.
Мессенджер пестрел непрочитанными сообщениями от мамы, сестёр, друзей. Словно каждый, не веря в страшную действительность, лично пытался получить от Оли ответ.
Настя зашла в список звонков и часто-часто заморгала. Последний вызов сестра сделала на номер «Жена Камиля», и время звонка соответствовало аварии. Не раздумывая, Настя нажала вызов. После нескольких гудков послышался щелчок соединение и сразу за ним — испуганный голос:
— Алло?
— Пожалуйста, не кладите трубку, — затараторила Настя, — мне срочно нужно с вами поговорить.
— Кто вы? — В голосе сквозила настороженность. — Почему у меня высветился номер Оли Черных?
— Я её сестра Настя. Мы с вами не знакомы. Я понимаю, моя просьба покажется вам странной и даже дикой, но мне очень нужно знать. Почему-то именно вам она звонила в последний раз.
— Десять лет прошло.
— Я знаю. Пожалуйста. О чём вы говорили?
На том конце провода долго и напряжённо молчали. Настя уже испугалась, что собеседница отобьёт звонок, но она, видимо, собиралась с мыслями.
— К чёрту. Камиля уже нет в живых.
— Из-за аварии?
— Что? Нет. Рак желудка, два года назад. Оля действительно звонила мне. Хотя раньше мы не общались. Естественно, я знала о её существовании. Как только увидела новый танцевальный проект мужа, сразу поняла, эту девочку он захочет. Стопроцентно его любимый типаж. Так и случилось. Я делала вид, что не знаю о любовнице, доказательств у меня всё равно не было. Дело в том, что у нас был брачный контракт, по которому рогоносец мог получить всё. Я в тот период больше всего хотела свободы, и желательно не остаться с голой жопой.
Она приостановилась, прокашлялась. Настя затаилась, боялась торопить.
Собеседница продолжила:
— Не знаю, что у них случилось, но Оля решила сдать его с потрохами. Позвонила мне, когда ехала из аэропорта, я так понимаю, как раз проводила вас. Сказала, что сейчас заедет за Камилем и я сама всё услышу, что у меня будут доказательства. Она включила громкую связь. Не знаю, куда положила телефон, но слышно было хорошо, хотя минут десять я слушала шуршание одежды и радио.
— О чём они говорили?
— О вас.
Настя тряхнула головой, нахмурилась.
— Обо мне?
— Камиль говорил, что вы свежая кровь и симпатичная моська, в отличие от Оли. Много ещё чего в этом плане. Я так понимаю, нарочно её злил, знал, что её это зацепит. Она действительно сердилась. Видимо, они уже не раз ссорились, и это было продолжением скандала. Он говорил, что не возьмёт её в жюри новой программы, слишком она потасканная, а вот вас бы взял. Что поедет к вам на родину куда-то на Кубань, разыщет вас и отымеет как следует. И вся беседа была такая, мерзкая. Я прекрасно понимала, что он говорит намеренно грязно и пошло, чтобы ударить больнее, но слушать было неприятно. Не думаю, что есть смысл всё пересказывать. Доказательств из этой беседы я получила с лихвой. Хотела уже отключиться, но в этот момент Камиль заподозрил, что Оля записывает их разговор. Не знаю, что её выдало. Но то, что он всё понял, было ясно по голосу. Он попытался отобрать у неё телефон, а потом я услышала визг тормозов и глухой удар.
Настя едва не выронила телефон. Её трясло.
— Почему вы не рассказали?
— Честно? Не видела смысла ковыряться в этой грязи. Камиль выжил, но остался инвалидом, моё имя и так полоскали в интернете из-за того, что муж был в машине с другой женщиной. Да и Камиль просил.
— И вы выполнили его просьбу? Не понимаю.
— Настя, вы замужем?
— Сейчас нет. Какая разница?
— Наверное, вы меня не поймёте. Когда-то я любила Камиля. Видеть его беспомощным было больно и страшно. Не хотелось его добивать. А теперь его нет. И это вообще не имеет смысла выяснять, кто виноват и почему. Их обоих нет в живых.
Настя всхлипнула, сжала губы. Не хотела разреветься перед собеседницей.
— Спасибо, что рассказали.
— Мне очень жаль вашу сестру. Печально, что всё так вышло. Соболезную.
Настя сама отбила звонок. Забыла про пирог и ещё долго сидела в комнате, глядя на потухший экран. Она хотела узнать, что случилось в тот день. Узнала. Даже без яблока. Ей больше не нужно ждать это жуткое воспоминание. Как ни странно, теперь на неё сильнее давило другое открытие: Оля не разлюбила Филиппа, даже спустя столько лет. Но почему-то всё равно уехала и подала на развод именно она.
В начале ноября Настя отнесла документы в «Сад-Гигант», написала короткое и невпечатляющее резюме и принялась ждать ответа. Ей хотелось испытывать новые сорта и работать в питомнике, но без опыта ей, скорее всего, предложат обрезку, а летом — уборку урожая. За эти годы она так далеко ушла от «Сад-Гиганта», что не представляла, как он теперь работает, что изменилось и насколько устарели её знания.
Яблоко поспело, стало насыщенно зелёное с розовой щёчкой. Несколько недель Настя ходила задумчивая и потерянная. Постоянно оглядывалась. Ей всё время чудилось, что она слышит голос Оли и ощущает аромат её цитрусовых духов. Особенно яркие галлюцинации накрывали в Живом саду. Яблоко она сорвала вечером, но не съела. Прижала к щеке, так и уснула рядом с ним на подушке. Утром отнесла на террасу и положила на подоконник.
Прошла неделя, вторая, третья, а яблоко всё ещё лежало за кружевной шторкой и сверкало глянцевым румяным боком. Настю не торопили, не спрашивали, почему она медлит и не ест долгожданное яблоко, хотя такого раньше не случалось. Виталик теперь не ходил в Живой сад, каждый день занимал пост на террасе. Иногда брал яблоко в руки, нежно гладил и разговаривал с ним.
В конце ноября на выходные приехал Санька. За время, проведённое в Краснодаре, он немного остыл и, судя по виноватому виду, сожалел о сказанных сгоряча словах. Но просить прощения не умел, просто подошёл и молча обнял. Настя тоже промолчала. Не потребовала извинений вслух. Они и так постоянно ходили по льду и на цыпочках.
За семейным ужином Санька и Валя всё время заговорщически переглядывались. Она забрала у него салат из свёклы, он стянул из её тарелки отбивную. Настя могла бы поспорить, под столом они касались друг друга коленями. Осознание того, что её сын вырос, больно стукнуло по голове и отозвалось в сердце тягучим спазмом. Высокий, черноволосый, симпатичный уже не мальчишка. Порой грубиян и упёртый осёл, но такой любимый и родной. Интересно, какая судьба его ждёт? Может, и не Валя, но сейчас он уверен, что влюблён один раз и на всю жизнь. А может, так оно и есть. В роду Антоновых много однолюбов.
Вечером она совершила непростительную для мамы подростка ошибку — зашла в спальню к Саньке без стука. Теперь, когда Настя жила в Славянске, он обычно занимал соседнюю комнату — бывшую спальню Арины.
Когда Настя вошла со стопкой чистых футболок, Санька и Валя отпрыгнули друг от друга в разные стороны, будто на них плеснули водой. Замерли, раскрасневшиеся и лохматые. Валя торопливо застёгивала рубашку и прятала смущённый взгляд. Санька, наоборот, смотрел с вызовом и даже не попытался надеть футболку, хотя бледные скулы порозовели и сжатые кулаки выдавали волнение.
— Чистые вещи. Бабушка Поля погладила.
Санька забрал стопку, ухмыльнулся.
— Стучаться надо, мам.
Настя бросила взгляд на сконфуженную Валю.
— Запираться надо.
Позже рассказывая Оле сказку перед сном, Настя постоянно возвращалась мыслями к сыну. Она не проводила с ним интимных бесед, надеялась на Сашу и Колю. Неловко разговаривать с подростком о пестиках и тычинках. А сейчас уже, видимо, поздно. Наверное, лучше поговорить с мамой Вали. Как бы они обе не стали бабушками раньше времени. У Тани Лео, а у неё Оля совсем ещё крохи.
А ночью все мысли о разговоре вылетели из головы. Настя проснулась от громкого взрыва, стёкла задрожали и будто выгнулись внутрь. Плохо соображая спросонья, она выглянула в окно и только потом поняла, что где-то упал беспилотник, судя по всему, совсем рядом, и от окон как раз нужно держаться подальше. Такого громкого хлопка ещё не случалось, словно взорвался не дрон, а ударила ракета. Она нащупала телефон, проверила мессенджер: десять минут назад пришло оповещение об авиационной опасности. Где-то вдалеке снова шарахнуло, завопили сигнализации машин, разлаялись собаки.
Больше она не раздумывала, схватила сонную Олю вместе с покрывалом и вывалилась в коридор. Прямо напротив спальни находилась ванная комната — на втором этаже единственное помещение без окон. Настя чуть ли не запрыгнула в эмалированную чашу и прижала к себе Олю, в этот момент поняла, что спасти Саньку она не успевает. Следующий удар она не только слышала, но и увидела. Окно спальни озарило вспышкой, завибрировали стены, стёкла и внутренности. Оля разревелась в голос и уткнулась носом в одеяло. Как только отголоски утихли, Настя усадила дочку на пол и ринулась к дверям Санькиной комнаты. Он сам выбежал навстречу, взлохмаченный и абсолютно не сонный, в руке держал телефон.
— В чате пишут, что в сторону Славянска ещё летят.
Теперь уже проснулись все. Спустились на первый этаж с одеялами и подушками, в ночных рубашках и пижамах. Расположились в коридоре между комнат, сели кто куда, не касаясь друг друга, будто проводили ритуал, обязательное условие которого — сцепленный круг. Вместе не так страшно бояться.
Санька не отрывал взгляда от экрана и зачитывал вслух.
— Пишут, что на НПЗ шарахнуло. — Чуть погодя: — Упало где-то на выезде у заправки. И в центре слышно.
Взрывы слышались ещё несколько раз, но уже глуше и дальше. До пяти утра сидели на полу и ждали официального отбоя опасности. Пришло сообщение от Филиппа: «Настя, вы как?» и следом за ним: «Настя, ответь».
Она быстро настучала: «Живы, сидим в коридоре на первом этаже».
Оля заснула у Тихона на руках, Настя же не могла отпустить сына. Обнимала его и целовала, истерично и больно. Он выпутывался из её рук и удивлённо хмурился. Никак не мог понять, откуда такой приступ нежности. А Настя не могла унять дрожь от страха, что она спасла только Олю, а Саньку не успела. Её лихорадило и тошнило от самого сложного в её жизни выбора. Если бы беспилотник попал в дом, она бы никогда этого себе не простила.
Утром вышли на улицу и увидели обломки сбитого дрона. Настя стояла на террасе, сжимала в ладони яблоко и смотрела, как оцепляют квартал. Её накрыло обездвиживающим отупением. Никак не укладывалось в голове, что это действительно происходит с ними, сейчас. Родители уехали на рынок, дети ушли в центр, будто ничего не случилось. Жизнь продолжалась.
Зазвонил телефон, она не глядя приложила мобильник к уху.
— Насть, что у вас там происходит, всё нормально?
— Привет, Вик. Нормально. Все живы. Дети вообще довольны, что теперь у них есть тема для разговоров, хвастаются, что видели реальный взрыв, и их чуть не размазало по стенам, — процитировала Настя слова Саньки.
— Да уж. Смешно. — Она замялась. — Я понимаю, тебе сейчас не до этого. Мы позавчера с Колей расписались. Сейчас в «Ивовой роще», хотели на обратном пути заехать за Саней.
— Поздравляю, Вик. Завтра?
— Ну да. Ему на учёбу. Ты не поедешь?
— Я отнесла резюме в «Сад-Гигант».
— Понятно. Пустила корни.
Следующим утром, едва родители отправились на работу, приехали новоиспечённые молодожёны, пробыли минут десять, забрали Саньку и умчали в Краснодар. Настя провожала машину взглядом, стоя у калитки и кутаясь в «семейное выходное» пальто. С утра шёл мелкий ситный дождик, ледяной и колкий, как крупа. Ветер согнал тучи, будто непослушных овец, сгрудил их неровными кучами.
Настя поправила капюшон и заметила Филиппа, стоящего у калитки. Он тоже смотрел на удаляющийся автомобиль. Перевёл взгляд на Настю и кивнул. Она не отреагировала, развернулась и пошла в дом. Входную дверь не закрыла. Пока разувалась и вешала пальто, Филипп успел зайти во двор. Поднялся на террасу, бросил короткий взгляд на Олино яблоко, лежащее на подоконнике, и застыл в проёме. Как обычно, дождался приглашения войти.
— Опять твои вампирские замашки. Заходи уже.
Он молча последовал за Настей на кухню, встал у окна, сложив руки на груди.
— Где Оля?
— В Большом доме.
Налив чай в обе чашки Настя не села, встала у стены, нарочно с другой стороны большого обеденного стола. Будто спряталась за преградой. Филипп долго молчал, заговорил глухо и неожиданно:
Настя хмыкнула. К этому разговору она давно подготовилась.
Он явно удивился. Улыбнулся едва-едва.
— Почему ты не сказала, что с Колей у тебя давно ничего нет?
— Почему нет? Есть. Оля. У нас с ним общая дочка.
— Но его фамилию теперь носит Вика.
Настя сделала глоток чая, чуть не обожглась. Она не волновалась, ощущала себя уверенно и спокойно, хотя в присутствии Филиппа обычно её накрывало самыми разными эмоциями: острыми, сложными, порой неприятными. Она знала, что Филипп придёт. Ждала этой беседы ещё летом, но он, оказывается, думал, что с Колей у них всё наладилось.
Филипп молчал долго и пронзительно, смотрел пристально, не моргая. Наконец заговорил:
— Теперь мы можем быть вместе, не таясь. Каждый день.
— Ещё год назад я об этом мечтала. А сейчас… нет. Кажется, мне это больше не нужно. — Она сама удивилась, как легко дались ей эти слова. — Филипп, я больше не хочу. Не хочу этой зависимости. Я ведь даже не помню дней, не окрашенных твоим присутствием. Ты везде, в каждом моём дне, в каждой мысли. Господи, да если когда-нибудь посадят мою яблоню, это будут самые однообразные воспоминания! Один лишь ты, всё о тебе.
Он застыл, моргнул, чуть свёл брови.
— Это не черновик, Насть. У тебя не будет второго шанса, ты не сможешь переписать жизнь. Нам уже не по восемнадцать лет, по сути, времени осталось не так много. Не делай этого.
— Чего не делать? — Она поставила кружку, расплескав чай. — Жить для себя? Я уже достаточно намучилась. Не хочу больше ни тайных встреч, ни открытых. Замуж не хочу и ребёнка тебе не рожу.
Филипп нахмурился.
— При чём тут дети?
— При том. — Она отвернулась. Не хотела видеть его лицо, когда он услышит следующий вопрос: — Почему ты не попросил посадить яблоню Ксюши?
Филипп не отвёл взгляда и не попытался смягчить слова:
— Потому что я её не любил.
— Наверное, ей было больно.
— Думаю, да.
— Ты жестокий.
Последнее утверждение он не опроверг, отстранился от окна и обошёл стол.
— Насть, посмотри на меня.
Она вскинула голову, руки потряхивало, словно от холода, в груди дребезжало измученное сердце. Филипп положил ладони на её плечи, слегка сжал.
— Ты сейчас совершаешь большую ошибку.
— Может, наоборот, впервые уберегаю себя от неё. Я устала. Просто хочу жить, выводить новые сорта яблонь, наблюдать, как растут мои дети, слышать свои мысли. Одна. Я, кажется, впервые рассуждаю здраво, будто наконец протрезвела.
Филипп отпустил её плечи, но не отошёл.
— Наверное, нужно всё-таки быть больным и трёхногим щенком, чтобы заслужить твою любовь. Ты не умеешь любить без жалости. А мне твоя жалость не нужна.
— Уходи, Филипп.
Настя знала, что он не из тех, кто будет умолять, и точно не придёт второй раз. Перегрызёт себе руку, но не попросит милостыню. Она повторила почти шёпотом, с нажимом.
— Уходи, Филипп. И закрой, пожалуйста, двери. Дует.