24 глава. Это кино я уже смотрел
И я кричу — остановите плёнку,
Это кино я уже смотрел
Эй, режиссер, заканчивай съёмку,
А он смеётся в объектив как в прицел.
2023 год
Архип Гордеевич считал себя невидимкой.
На Производственной улице он обитал с рождения, и большую часть жизни отдал «Сад-Гиганту». Сначала работал на пасеке с отцом Полины и Стёпой Антоновым, потом трудился на обрезке под начальством бригадира Вити, позже попал в тракторный парк к Мише, там и просидел до пенсии, числился механиком: ковырялся в культиваторах и дождевальных машинах. В жаркую пору участвовал в закладке новых садов и обработке инсектицидами. Раньше было не то, что сейчас. Яблони доживали до старости, в кварталах случалась разносортица. На месте пропавшего дерева сажали новое, частенько среди семечковых попадались косточковые. Это затрудняло обработку. Каждому сорту требовался отдельный подход. Сейчас такого нет. Как только снижается урожайность, сносят под корень весь квартал. Старых яблонь теперь нет. Старые никому не нужны.
А он и молодым был никому не нужен. Всю жизнь его не замечали.
В школе ему не давали даже роль пенька в углу сцены. Если он участвовал в подготовке стенгазеты, именно его забывали упомянуть в списке художников, в его отчестве допустили ошибку при заполнении аттестата, когда он выходил на пенсию, долго искали документы, подтверждающие, что он действительно работал в «Сад-Гиганте».
Сначала он называл это проклятием, потом судьбой. В принципе, он и сам не горел желанием выделяться. Комфортнее всего ощущал себя в тени, за гранью светового круга.
Рядом с шумным семейством Антоновых очень легко быть невидимкой. В обоих их домах кипела жизнь, перетекала из Большого дома в Дом молодых и обратно. В последние годы, с появлением семьи Беляевых, молодость снова поселилась бок о бок с его домом, а в конце 2021 забила новым свежим родником — появился младенец. Мальчишку назвали чудно — Леонардом. Леонард Беляев. Н-да.
Утром Архип Гордеевич забрался на второй этаж. Деревянная надстройка не отапливалась, но он всё равно сюда приходил, даже зимой, а летом порой тут спал. Одно время он вёл записи, по примеру Вити фиксировал погоду, осадки, всё как положено. Натуральный синоптический дневник сдабривал своими размышлениями, в основном тоже погодными. А потом бросил. Кому это надо? Родители давно умерли, детей и внуков у него не случилось. Только засорять и без того захламлённый дом макулатурой.
Если бы он всё ещё вёл дневник, то написал бы, что июнь выдался жарким, как австралийская зима. Мухи бились в окно, словно пули, ветви деревьев скрутило знойной судорогой. Из левого окна его убежища хорошо просматривался Живой сад, а из правого — двор Черных. С раннего утра Архип Гордеевич занял пост слева. Из этого телевизора он наблюдал самые интересные сериалы. Сегодня на сцену вышел приглашённый актёр. Не из постоянного состава. Цыган даже с седой макушкой был легко узнаваем. Он прошёлся между яблонь Степана и родителей Полины, коснулся рукой дерева Лёхача и замер напротив кривоватой, распушившейся, словно мимоза, яблони своей жены.
В начале апреля этого года в Живом саду появилось второе дерево не антоновской крови. Архип Гордеевич наблюдал, как Витя и Цыган столковывались о посадке. Договорились, только когда пришёл Мишка. Витя противился, не хотел чужого дерева в родовом саду, но Мишка знал, на какие точки нужно жать. С Жаном у них были особые договорённости и собственный расчёт. Саженец «Медуницы» прикопали через неделю. В середине мая деревце выплюнуло два чахлых цветка и почти сразу покрылось мелкими пушистыми листочками. В отличие от антоновских яблонь, оно пока не благоухало и точно не планировало плодоносить, но цыган всё равно пришёл и проверил, есть ли завязь. А потом опустился на колени и обнял ствол деревца. Видимо, жену он действительно любил.
От долгого стояния у окна занемела спина. Архип Гордеевич хотел уже покинуть пост, но увидел за деревом гибкий девчоночий силуэт. В четырнадцать Валя Беляева превратилась в настоящую невесту на выданье. Не будучи Антоновой по крови, пошла в их породу и чертами лица напоминала юных дочерей Виктора.
Валя остановилась в нескольких метрах от цыгана и в ожидании, когда он обратит на неё внимание, неловко топталась на месте. Он заметил её присутствие, но не спешил поворачиваться. Медленно поднявшись с колен, отряхнул брюки. Валя шатнулась вперёд, сжала пальцами край сарафана.
— А вы правда можете видеть, кому суждено быть вместе, а кому нет?
— Я-то могу. А тебе это надо?
— Надо! — с жаром откликнулась Валя.
Цыган не ответил, побрёл по саду в сторону улицы. Валя догнала его и преградила путь.
— Мне правда надо.
— Мне нужно видеть вас обоих рядом. Кто он?
Краска смущения хлынула к бледным щекам Вали, она оглядела сад и прошептала. Архип Гордеевич прочитал скорее по губам и сопоставил с собственными наблюдениями.
— Санька Котельников. Он сейчас во дворе с бабушкой рыбу чистит.
— Ну пойдём, — нехотя согласился Цыган. — Попрошу рыбки.
Они зашли за дом, и Архип Гордеевич не смог подслушать или подсмотреть беседу. Увидел спустя минут десять Жана, идущего по улице. Валя стояла у калитки и провожала его взглядом. Неестественно прямая, напряженная. Видимо, вердикт Матаниного мужа её огорчил. Смахнув с лица волосы, она повернулась, и Архип Гордеевич понял, что ошибся. По её лицу скользнула мимолётная счастливая улыбка.
Весь июль Архип Гордеевич наблюдал за Валей, а она — за Санькой. Почему-то девчонка не торопилась завоевать его расположение. Наоборот, словно успокоилась. Если раньше постоянно звала его в совместные игры, то теперь больше смотрела на него издали. А когда приехала Вероника с сыновьями, переключилась на Демида. Вовсю изображала, что влюблена в него, Демид охотно подыгрывал. Санька кипел и злился, Архип Гордеевич посмеивался: ай да лиса!
Вечером он привычно любовался закатом, окропляющим алыми каплями макушки Живого сада. Сначала услышал голоса:
— …а обо мне ты подумал?
— Подумал.
Между деревьев показалась Вероника и её новый муж, кажется, пятый по счёту. Они ссорились. Роман попытался её обнять, но она вывернулась и отступила.
— Это всё Афганец да? Промыл вам мозги.
— При чем тут Афганец?
— При всём! Он не привык к нормальной жизни. Да эта война для него как манна небесная.
— Вер, ты несёшь чушь. Мы идём туда не потому, что нам надоела мирная жизнь.
Вероника мотнула головой, выпрямилась:
— Я тебе не разрешаю!
— Ты не можешь мне запретить. Я не ребёнок.
Она всхлипнула и неожиданно заплакала:
— Тогда я тебя прошу. Пожалуйста, не надо. Это же самоубийство.
Роман обнял Веронику, выглядел он намного моложе неё, но при этом вёл себя так, будто он старше.
— Уже всё решено. Завтра едем в Ростов. Там нас распределят. Афганец точно полезет туда, где погорячее. Демида, скорее всего, засунут куда-нибудь в штаб, с его-то образованием. Или отправят в Севастополь.
— Я не переживу, если с вами что-то случится.
— Всё будет хорошо…
— Или плохо, — закончила за него Вероника.
Они ушли, Архип Гордеевич ещё долго рассматривал яблоневый сад в розовом закатном свете. Живой сад мёртвых.
Он смотрел не только в окна, но порой и в экран телевизора. Прекрасно понимал, о чём говорил Роман. Они уезжали добровольцами на СВО[39]. Это обсуждали и Филипп с Лёшей, и Миша с Витей, и Санька с Сати. Сати собиралась ехать в Киев снайпером и легкомысленно надеялась, что это не закончится, пока она не подрастёт. Услышав о таких планах, Маша дала ей затрещину и пригрозила запереть в подвале:
— Я тебе поеду!
— Кто-то же должен хохлов бить.
— Хохлов? — возмутилась Маша. — Язык придержи. Там моя тётя живёт и двоюродные сестры. У нас у всех там есть родственники.
— Они же с нами теперь не общаются.
— Вот потому и не общаются, что мы друг для друга теперь хохлы и русня.
Осенью задождило, студёный ветер просачивался в щели между рассохшихся досок, клевал в затылок и плевал в уши. Но Архип Гордеевич всё равно поднимался на второй этаж и наблюдал за чужой жизнью. Кутался в тёплую куртку и дождевик, но не пропускал серий любимого сериала. Сегодня показывали сразу два фильма в двух окнах. В одном он наблюдал первый поцелуй. Санька приехал на выходные к родным и попался тоскующей Вале. Она тосковала, а он целовал. Ранний малец, весь в маму, та влюбилась чуть ли не с пелёнок.
В другом окне он с горечью наблюдал за семейством Черных. Сиделка вывела Светлану Леопольдовну на прогулку. Какая она раньше была красавица! Натуральная кинодива, всегда при макияже, с причёской и одета с иголочки. Он даже подозревал в себе влюблённость. Несколько лет чаще заглядывал в правое окно, забывая про муравейник Антоновых. Любовался великолепной женщиной и чуть-чуть завидовал Станиславу Робертовичу. Старшего Черных давно нет в живых, а кинодива забыла даже собственное имя.
Во дворе бегала Маришка. Бабушка и внучка замечательно ладили, будто ровесницы. Так оно в принципе и было. Светлана Леопольдовна впала в детство, а Маришка из него и не выпадала. Жена Филиппа сидела на мягких качелях и держала на коленях раскрытую книгу, но не читала. Задумчиво поглаживала чуть выпуклый живот и улыбалась так, как умеют только беременные. Словно внутрь себя, не для всех. Раньше Полина регулярно напоминала блаженно-счастливую, а Ксюша только единожды.
Наполнившись впечатлениями, Архип Гордеевич спустился на первый этаж и заварил чаю. Медленно опустошая чайник, все перекатывал, перекладывал в голове мысли. Больше семидесяти лет он наблюдал за планетой по имени Антоновы и её спутниками. За неимением собственной, жил их жизнью и знал о них то, чего они и сами о себе не знали. Раньше всех понял, что мелкая Настя влюблена в Филиппа. На его глазах разворачивалась трагедия Веронички, решившей посвятить жизнь спасению тех, от кого обычно отворачиваются. Её последний муж оказался нормальным мужиком: не наркоманом, не игроманом и не алкоголиком. Спасать его пришлось разве что от бедного студенчества, что, слава богу, было излечимо и вообще временно. Но сейчас он ушёл туда, откуда порой не возвращаются.
Но Роман вернулся в конце ноября. Почти целый. Ему перебило позвоночник, и прогнозы врачей звучали неутешительно. Жить будет, ходить — нет. Архип Гордеевич наблюдал за его возвращением слезящимися от пронзительного ветра глазами. Вероничка не плакала, стойко наблюдала, как её молодого мужа пересаживают из машины в инвалидное кресло. Сильная женщина. Сильная и поломанная. Ей жизненно необходимо останавливать коней и бродить по горящим избам. Романа она никогда не бросит. Будет прикована к мужу-инвалиду до его последних дней. Гордо понесёт свой крест. И даже будет счастлива тем, что нужна.
Демид не вернулся. Пропал без вести. Все понимали, что это может означать, но решили пока принять другую версию. Улыбаясь, Вероника говорила голосом, звенящим от притворной радости:
— Это хорошо, что без вести. Это гораздо лучше, чем другое. Я знаю, он жив.
Потянулись дни ожидания. В последний раз на связь Демид выходил в конце октября, когда их подразделение стояло под Лиманом. Вероника ездила в Ростов, но там ей не смогли помочь. Приехала она поникшая и притихшая. При ней не обсуждали ничего, связанного с войной, но Архип Гордеевич регулярно видел её плачущей в Живом саду. Наедине с тишиной она скидывала маску оптимистичной надежды и ревела, заглушая истерику рукавом свитера.
Судя по беседам Лёшки и Филиппа, Афганец периодически звонил и отчитывался, что жив. Архип Гордеевич восхищенно вздыхал: живучий котяра. Такого лопатой не добьешь, умрёт, когда сам решит, что пора.
Новый год не праздновали, но Антоновы съехались со всей России в оба дома. Прибыла даже Арина с дочкой и, как ни странно, с мужчиной. Архип Гордеевич чуть чаем не подавился, когда увидел, как из джипа выбирается здоровенный детина с лысой головой.
Арина называла его Орк и при всех игриво шлёпала по ягодицам. Орк сразу подружился с Витей и Колей — недомужем Насти. Каролина беспрестанно снимала себя на фоне провинциальных пасторалей и записывала ролики с деревенскими видами. Поначалу она вела себя как брезгливая городская штучка, но быстро влилась в компанию Вали, Саньки и Сати. Через день бегала во дворе в «домашней» куртке, вынутой из кучи на чердаке, и перекусывала пирожком с потрипкой.
Архип Гордеевич поймал себя на мысли, что с бо́льшим интересом он наблюдает за самыми младшими Антоновыми. Они так сильно отличались от привычных ему Вити, Василисы и семьи Михи, что он их изучал, как животных в зоопарке, причём не обычных, а каких-нибудь австралийских, типа утконоса или ехидны. Жили они быстрее, ярче, разговаривали не всегда понятно, сыпали мудрёными словами, будто говорили на иноземном языке. С равным успехом они могли лаять или кукарекать. В такие дни он смотрел не сериал, а передачу «В мире животных».
В конце января выпал снег, да такой обильный, что впору было обозвать его снегопадом. Весь вечер и всю ночь сыпало рыхлыми влажными хлопьями, к утру город покрылся белой глазурью, как пасхальный кекс. Деревья в Живом саду укутались в белую вату и поголовно превратились в ивы: яблони под тяжестью снега прогнулись и склонились к земле. На ветру их ветви похрустывали, как старые суставы, трещали и стонали. Деревца Шуры и Таи не выдержали внезапной зимы, их стволы переломились и теперь торчали из белой ваты, как расщеплённые кости.
Разглядывая сад из левого окна, Архип Гордеевич сощурился и промокнул платком слезящиеся глаза. На фоне заснеженного сада две фигуры, стоящие напротив яблонь родителей Полины, выделялись чётко, будто нарисованные углём на побеленной стене. Снова пошёл снег, крупный и влажный, падая на лицо, он облизывал кожу, словно пёс языком, и быстро таял.
Они не разговаривали, стояли, касаясь плечами, и смотрели на деревья. Филипп тронул ветку над головой Насти, и её засыпало снегом. Она улыбнулась и, тряхнув головой, смахнула белые хлопья. Снова застыли неподвижными фигурами. Архип Гордеевич отошёл от окна и спустился на первый этаж — это кино он уже смотрел. Филипп и Настя. Все время были рядом и все время не вместе, как две параллельные прямые.
В апреле Архип Гордеевич заметил, что Ксюша не выходит во двор, собственно, в правом окне она перестала появляться уже в марте. Но причина открылась позднее. Снова Филипп и Настя пришли в Живой сад, но в этот раз белый не из-за снега. Цвели яблони. Наступил самый красивый период: листочки только проклюнулись, казались совсем крохотными, как кошачьи язычки. Ветви облепили цветы от розовых до белоснежных, с пушистыми пучками тычинок. Воздух пропитался душистым ароматом, оседающим на языке медовой шипучкой. Каких только сортов тут не было! От привычной плебейской «Антоновки», до калифорнийского «Розового жемчуга». И все цвели с конца марта и почти до середины мая, словно передавая друг другу эстафету. В апреле же цвели все деревья.
Настя куталась в тёплую кофту Лёши и стоя напротив яблоньки Оли, глубоко вдыхала аромат. А Филипп смотрел на Настю.
— Ждёшь её яблоко?
Она открыла глаза.
— Жду.
— Ты хочешь увидеть что-то конкретное?
Настя задумалась. По её лицу было непонятно, не желает признаться или выбирает вариант ответа из множества подходящих.
— Я бы хотела знать, что случилось в тот день.
— В день аварии? — Филипп нахмурился. — Твоя мама рассказывала и вроде есть протокол с места.
— Я недавно задумалась, почему мне звонил Камиль? Тогда я решила, что он считал Олю виноватой в том, что остался без ноги, а так как её не стало, вымещал злость на мне. Но сейчас я думаю, было что-то ещё.
— Он и твоим родителям говорил, что это сломало ему жизнь. — Филипп сорвал цветок, растёр пальцами. — Насть, это же больно. Ты помнишь, как увидела воспоминание дяди Лёхача? Оно было цветущее, не яблочное. Будет ещё больнее. Словно ты сама.
— Я знаю. Но это мне не даёт покоя. Может, потому что всё случилось, когда я летела в самолёте и везла свежие впечатления и эмоции, а когда приземлилась, в меня словно выстрелили в упор. Я всем говорила, что это неправда, я её видела несколько часов назад, а вы не видели, вы не можете знать, вы всё врёте.
— Невозможно выбрать воспоминание. Ты же сама говорила.
— Я даже не знаю, от чего оно зависит.
— А её телефон так и не разблокировала?
Настя обошла дерево, не отрывая пальцев от ствола. Наклонила ветку. Теперь Архип Гордеевич видел её со спины.
— Нет. Два раза пробовала. В третий не стала рисковать. Вдруг вообще заблокируется безвозвратно.
Несколько минут они молчали, оба дышали весной и яблоневым ароматом. Их печаль поблекла, пахла пыльным чердаком и напоминала затянувшуюся старую рану. Всё чаще они вспоминали Олю без пережатого слезами горла и длинных пауз, а раньше вообще о ней не говорили.
Тишину нарушила Настя:
— Афганец звонил?
— Нет. Но был сегодня в сети. Значит живой.
— Это жутко. Он живой, когда вокруг смерть.
— Он не жестокий, Насть. Не в этом дело, и убивать он не любит. Просто считает, что должен, что там он нужнее. Да и не умеет он по-другому. Мирная жизнь не для него.
Одновременно вздохнули. Настя отвела взгляд.
— Как Ксюша?
— В Краснодаре на сохранении. Уже восемь месяцев. Доктор сказал, даже если начнутся роды, таких детей они спасают. Хотелось бы, конечно, дотянуть до девяти. Главное, она под присмотром.
— Мальчик?
— Не-а. — Филипп улыбнулся. — Яна.
— Оле уже три. Наверное, не подружатся.
— У нас разница больше.
Настя хмыкнула:
— Мы и не подружились.
Архип отошёл от окна. Смотреть на Настю и Филиппа было грустно и досадно. Сколько можно стоять на краю любви? Проще упасть и разбиться, чем всю жизнь бояться взлететь.
Он остановился напротив фасадной стены, несколько минут разглядывал дорогу сквозь оторванную ветром доску. В Доме молодых хлопнула дверь, на террасу выбежала Полина, приостановилась, и быстрым шагом пересекла улицу. Архип Гордеевич наблюдал за её перемещениями, похожими на плутание подстреленного зайца. Она забежала в Большой дом, но пробыла там недолго, снова вышла во двор и направилась в Живой сад. Уловив её волнение, Архип Гордеевич вернулся к левому окну, как раз увидел, как Полина достигла яблони Оли. Тяжело дыша, она остановилась перед Филиппом и Настей.
— Вероника… звонила.
— Демид? Приехал, нашёлся?
— Нашёлся. В одном из контейнеров с неопознанными из Красного Лимана.
Тело Насти сломалась, лицо поплыло, она зашаталась и в поисках поддержки неосознанно нащупала руку Филиппа. Архип Гордеевич не стал досматривать последний акт трагедии. Отпрянул от окна и сразу же спустился на первый этаж. Плотно закрыл окна, чтобы не слышать ни разговоров, ни плача, ни криков.
Ему этого не надо. Не надо этой муки.
Как хорошо, что он никогда не окажется на месте Антоновых. Никогда не узнает, как больно потерять ребёнка, никогда не лишится половины сердца вместе с гибелью сестры, не будет наблюдать с расстояния, как любовь всей жизни выбирает другого человека.
Но в то же время ему не суждено познать радость отцовства, он не будет искать свои черты в лицах внуков, не разделит воспоминания детства с братом или сестрой, ему некому сказать: «А помнишь?»
Он лишён не только возможной боли, но и вероятной радости.
Никто никогда не будет ждать его яблоко.