23 глава. Ты расскажи про нас
Ты расскажи про нас всему свету,
Как нес тебе цветов я букеты,
Как ждал я до утра у подъезда,
Ожидая тебя
2020–2021 год
Если бы не переписка с Анаит и подглядывание через инстаграм за жизнью Каролины, Санька повесился бы с тоски. А ведь сначала он так ликовал, что не нужно ходить в школу. Оказалось, из режима дня пропала не только школа, но и футбол, и вообще всё, что находилось за пределами квартиры. За возможность выйти и просто погулять на улице он отдал бы стеклянного овираптора, а может, даже двух. Больше не радовала возможность валяться до обеда в постели и тупить в телефоне. Мама тоже всё время была дома. Мобильный отбирала и требовала заниматься. Дурацкая удалёнка превратилась в натуральное заключение.
Санька наблюдал в окно, как с соседским мопсом гулял по очереди весь подъезд, а у них не было собаки, только кошка и та слепая, с ней сильно не погуляешь. Маме повезло больше. Она выходила в магазин, а с недавнего времени получила пропуск и стала ездить в фермерский магазин к дяде Лёше. Возвращаясь, она снимала куртку, натирала руки вонючим антисептиком и полностью переодевалась. На вешалке у входа постоянно висели маски. Они стали постоянным предметом гардероба. Он даже заказал себе на маркетплейсе прикольную тканевую маску с открытой зубастой пастью, а маме зеленую с яблоками.
Тётя Даша уехала к родителям. Бабушка Лида слегла, судя по всему, примерила «корону», им требовалась помощь. Заболела и тётя Вика, в Славянск не поехала, чтобы не заразить родных. Болела тяжело, не могла выйти ни в магазин, ни в аптеку. Мама каждый день готовила для неё еду и отвозила пакет с пластиковыми контейнерами. Оставляла у дверей и забирала пустую посуду.
Утро начиналось с плохих новостей. Мама слушала сводки: сколько заболевших и сколько умерших. Когда Санька приходил на кухню, всегда переключала канал, можно подумать, эту «секретную» информацию не найти в интернете. Только об этом и писали. Везде. Даже Анаит рассказывала, что её маму забрали в больницу и они теперь на карантине. Ждут, когда у них появятся симптомы.
Каролина каждое утро постила важнейшие события из жизни: как она просыпается, как чистит зубы и завтракает коктейлем из шпината и лайма. Выкладывала и свои рисунки. Но подписчикам больше нравилось наблюдать за бытовухой и кривляньями под музыкальную нарезку. А Санька, наоборот, выхватывал посты со скетчами. У неё здорово получалось. Ещё бы! С такой-то мамой. Он видел рисунки тёти Арины на обложках в книжном магазине и гордился, что у него такая офигенная родственница. В её закрытую группу он пробиться не смог, даже придумав себе липовую личность. Она не добавляла незнакомцев. С Каролиной они переписывались в комментариях под её постами, дружили напоказ и несерьёзно. Её изоляционная жизнь выглядела насыщенной и интересной, а он сходил с ума в двухкомнатной тюрьме.
К их многоэтажке постоянно приезжала скорая. Ночью сверкающие мигалки пробуждали вспышками, а днём звук спешащей реанимации выхолаживал внутренности. Кого-то спасали, кого-то не успевали спасти. Город будто вымер. Изредка появлялись прохожие и все спешащие по делу или выгуливающие питомцев. Детей вообще не было.
Терпеть вынужденное заточение в феврале было ещё терпимо, но с приходом весны Санька совсем очумел. За окном тепло, солнечно, а он зубрит правила и решает бесконечные тесты. Раньше родители ругали, что он проводит много времени перед экраном, а теперь насильно сажали за компьютер. Испорченные зрение и осанка уже по боку.
Мама наседала: не будешь готовиться, не перейдёшь в седьмой класс. А надо? Может, пандемия затянется на десять лет или треть планеты вымрет. Кто его знает, нужно ли вообще учиться. Может, школа теперь навсегда останется такой — онлайн. Вообще непонятно, к чему готовиться. Запасы гречки и туалетной бумаги скоро иссякнут.
На втором месте после самого ковида были проблемы с работой. Может, ему не нужно мечтать о карьере футболиста или палеонтолога? Лучше, как дядя Тихон и Виталик, засесть за компьютер и программировать. Они, наверное, даже не заметили эпидемию.
Санька зашёл на кухню, мама закладывала в дегидратор новую порцию груши. Бросила на него взгляд, улыбнулась:
— Ты чего такой кислый?
— У меня уже крыша едет от скукоты.
Она подвинула к нему овощерезку.
— Развлекайся.
Два месяца она сидела без работы, пока дядя Лёша не наладил доставку. Его даже пандемия не обломала, он быстро сориентировался, напечатал буклеты, заказал рекламу на местном радио и заплатил дяде Тихону, чтобы тот разработал сайт для сети их магазинов. Судя по увеличившимся заказам на «Сласти», дела с доставкой шли даже лучше, чем до того, как мир накрылся «короной», словно медным тазом. Не обошлось, конечно же, без ненавистного Филиппа Станиславовича. Он всегда шёл в комплекте с любимым дядей Лёшей. Пока у мамы не появился пропуск, коробки с пастилой и зефиром забирал именно он.
Санька с ним не здоровался. Нарочно и показательно. Пусть знает, что он знает. Если бы не этот козёл, у него до сих пор была бы нормальная семья. Из-за него всё рухнуло.
Иногда Саньку накрывало такой злостью, что он не хотел даже смотреть на маму и огрызался больше обычного. Как она могла?! Как она вообще живёт и улыбается, будто ничего не произошло и никто не в курсе, что она изменяла папе с другим мужиком? И все делают вид, что это не так. Типа, если не поймали с поличным, значит, всё выдумки и клевета. Прямо как дед Витя, который до сих пор всех убеждает, что нет никакой «короны», это всё происки правительства и фармацевтических компаний.
Загрузив на сетчатые поддоны яблоки и грушу, Санька хотел улизнуть в спальню, но мама попросила:
— Кажется, Оля проснулась. Проверь, пожалуйста. Она спросонок всегда ревёт, если никого нет рядом.
Санька побрел в гостиную. Сестра действительно проснулась. Кряхтела и морщилась. Он поднял её вместе с покрывалом и взял на руки. Слегка покачивая, прошёлся по комнате:
— Ну чего-ты хнычешь? Я тут, не реви.
Почти год назад Санька стал старшим братом. Оля родилась в день рождения дяди Лёши и этим сразу же заслужила его безграничную любовь, он явно считал её собственным подарком. Теперь у Саньки была сестрёнка. Светленькая, зеленоглазая, как сказал дед Миша — истинная Антонова. Ага, Антонова, но тоже без постоянного папы. Хотя он был. Мама его не скрывала ни от родственников, ни от соседей. До пандемии Николай Дмитриевич приезжал каждые выходные. Так как Оля была совсем мелкая, он уделял ей минут пять, явно не знал, что делать с младенцем, зато с ним охотно играл в динозавров и в конструкторы с электроникой. Но уже два месяца как они общались только по телефону. Николай Дмитриевич подхватил модный вирус одним из первых. Но перенёс его легко, на ногах, даже намеревался приехать в гости. Но мама его не пустила на порог и отругала.
Саньке не нравилась дурацкая конфигурация его семьи. В школе он предпочитал отмалчиваться. Никому не говорил, что с Олей у них разные отцы и оба не живут с ними. Ещё и фамилии у всех разные. Он — Котельников, Оля — Тарасова, а мама уже год как снова Антонова. Маму эта ситуация абсолютно не смущала, а вот Санька успел несколько раз подраться, защищая её репутацию.
Николай Дмитриевич папе не нравился. Санька по наивности сначала делился с ним впечатлениями, рассказывал, как они съездили на рыбалку, как покатались на лодке и прямо на трассе поменяли колесо, а потом понял, что папе это неприятно, и стал умалчивать. Ни на одном празднике они не встречались все вместе. Ни его папа, ни Николай Дмитриевич никогда не ездили в Славянск. На большие праздники всегда собирались во дворе Большого дома, без его отца и отца Оли. Зато Черных всегда приходили. Даже если их не звали. Маришка постоянно ходила хвостом за бабушкой Полей, а последнее время за Сати.
Саньке так опротивело сидеть в четырёх стенах, что он выпросил разрешение на прогулку хотя бы у подъезда, пусть потом посыплют его хлоркой и сожгут одежду, но ему просто необходимо выйти. Мама отпустила, но в маске. Он прокрался на пустую площадку, обтянутую, словно место преступления, полосатой лентой. Покатался на качелях, повисел на турнике. Без друзей было непривычно, одиноко и скучно. По улице проезжали редкие машины. Ещё реже мелькали прохожие, в основном с собаками, утомившимися от бесконечных прогулок.
Вернувшись, он застал маму в слезах. Забыв про хлорку, прямо в обуви ринулся на кухню. Совершенно не переносил маминых слёз, когда она плакала, он сам впадал в панику и его постыдно трясло.
— Не плачь, мам, не плачь. Пожалуйста, мам, не плачь.
Она всхлипнула:
— Бабушка Тася умерла.
Санька растерялся, не сразу её вспомнил среди многочисленных родственников.
— Бабушка Тася…
— Родная сестра бабушки Полины.
— А… ой.
Он не знал, что говорить и как, не приходилось ему ещё соболезновать. Снова обнял маму и погладил по голове, будто это она ребёнок, а он взрослый, умеющий утешать.
На следующий день Мама собралась ехать в Славянск, но бабушка Поля остудила её, пока непонятно, кто заразился, нужно выждать хотя бы пару недель. Посоветовала приехать на посадку яблони в июне, а заодно привезти к ним Саньку. Всё-таки сидеть в изоляции в частном доме намного проще и приятнее. Услышав про Славянск Санька страшно обрадовался. Там же Сати, Кирилл, Давид, Валя и… Анаит.
Про дружбу с ней он не рассказывал никому. Это была их тайна. Познакомились они прошлым летом на Протоке. В Славянске его без проблем отпускали гулять хоть на дамбу, хоть в город. Некогда и некому было приглядывать за малышнёй.
Он не планировал купаться в реке, просто бродил по берегу, выискивал ужей, но, когда увидел тарзанку на ветке, передумал. Познакомился с компанией ровесников и сразу же полез в воду. Анаит была заводилой, не хулиганкой, как Сати, а девочкой-девочкой. Пожалуй, старше него. Смуглая, черноглазая, юркая и текучая, как вода. Первое, что зацепило Саньку в новой знакомой — с ней было весело.
Полдня они дурачились, прыгали в воду с берега и с тарзанки, забыли про обед. Напомнила про него Сати.
К ним она не подошла, позвала, стоя на дамбе:
— Сань, домой! Тебя уже обыскались.
— Сейчас! Ещё раз прыгну. Ты иди, я догоню.
Сати не стала его ждать. Выбравшись из реки и попрощавшись с новыми знакомыми, Санька догнал её уже ближе к дому. Она остановилась, больно и неожиданно толкнула его в плечо.
— Ты дурак? Это же Анаит Авакян.
— Кто?
Сати попыталась отвесить ему щелбан, но он перехватил её руку, посмотрел сердито и вопросительно.
— Авакян, блин. Тебе мама что, не рассказывала? Они же наши кровные враги. Бойня была такая, что до сих пор местные вспоминают. Дяде Тихону башку разбили, он с тех пор и не выходит на улицу. Мой папа и дядя Филипп разнесли аул в клочья. Кого-то там зарезали. Может, и не одного. В общем, эпично схлестнулись. С ними не то что дружить, рядом стоять нельзя. Я тебя прикрою, не скажу ничего. Но ты больше не общайся с Анаит. Это предательство, понял?
Санька растерянно кивнул. Мама действительно ему ничего не рассказывала. Сати явно гордилась боевым успехами своего папы и Филиппа Станиславовича, а он приобрёл ещё одну причину сторониться ненавистного Француза.
С Анаит они всё равно виделись. Он не знал, слышала ли она про легендарное побоище, оказалось, что да. Уже в переписке она сама попросила его держать их общение в тайне. Так у Саньки появился первый секрет и первое неодобренное мамой знакомство. Ощущение табуированности вызывало острое щекочущее удовольствие. Дело было не только в запретности, но и в самой Анаит. Она ему нравилась, не как Сати, с которой можно ловить ужей и драться на равных, и не как добрая, но скучная Валя. Анаит нравилась ему как девчонка.
В их классе никто открыто не дружил и не гулял, если кто-то неосторожно проявлял симпатию, тут же попадал под град насмешек. Как ни странно, Саньку не волновало, что его засмеют, он больше переживал, что Анаит не ответит на его чувства, посчитает мелкотой. Она была старше на год, внешне казалась ещё взрослее. А ещё она была очень красивой. Он признал это легко. Но только про себя, вслух не говорил и ей не писал.
В начале июня собрали чемоданы, уложили Олю в кресло-переноску и отправились в поездку. От нетерпения Санька беспрестанно вертелся и чуть ли не подпрыгивал на кресле. Время, проведённое в Славянске, ассоциировалось у него с праздником. Постоянные дни рождения, поездки на базу к дяде, катание на лошадях Афганца, бабушкины блины, ароматная шарлотка по выходным и много-много свободы.
Первой его встретила Валя. Выбежала на порог и застыла в растерянности:
— Санька приехал!
Сбежала со ступенек и вроде как хотела обнять, но почему-то отступила и сцепила за спиной руки. Санька неловко поздоровался, не ожидал такого тёплого приёма. Стянул маску ниже подбородка и улыбнулся:
— Привет, Валь.
Мама побыла два дня. Как только посадили яблоню бабушки Таисии, уехала вместе с Олей. Санька даже порадовался такому повороту. Иначе его бы запрягли присматривать за мелкой, а Оля в его грандиозные планы не входила. Теперь бывшая спальня мамы была в его полном распоряжении.
Чуть позже приехали и самые взрослые двоюродные братья из Новороссийска, они поселились в Большом доме напротив. С ними приехал пятый муж тёти Вероники. Никак не получалось называть его по имени-отчеству, да он и сам просил обращаться к нему запросто — Роман. Несколько дней он пробыл в «Ивовой роще» и уехал обратно в Новороссийск.
Близнецы дяди Лёши появлялись набегами, большую часть времени проводили вдвоём и никого не брали в свою компанию. По сравнению с прошлым годом заметно выросли, напоминали своего отца и немного дедушку Витю. В четырнадцать лет одновременно обзавелись электровелосипедами и теперь постоянно гоняли на базу.
Сати с апреля жила в соседней комнате — бывшей спальне тёти Арины и тёти Вероники. С Виталиком она готовилась к тестам, пока не закончилась учёба. А с приходом лета осталась у бабушки. Оказывается, за это время она придумала себе новое развлечение — стала телохранителем Мариши. Если раньше не брала её в игры, то теперь таскала везде и защищала от любых нападок. Видимо, ей нравилась роль большой, сильной и благородной.
Когда Санька назвал её нянькой, она обозлилась:
— Сам ты нянька! Она дочка дяди Филиппа. А они с папой всю жизнь с самого детства лучшие друзья. И в Чечне вместе были, и в побоище бок о бок сражались. Я буду Марише лучшим другом. Как папа и дядя Фил.
— Дядя Фил твой совсем на героя не тянет, — огрызнулся он. Его злило преклонение Сати перед ненавистным Французом.
Тем же вечером он обновил на стене сарая надпись «Француз — козёл», но почти сразу стёр. Слишком по-детски выглядела эта месть. Несерьёзно. За домом у сарая болталась боксёрская груша, исчёрканная засохшими кровавыми полосами. В основном её долбила Сати. Он толкнул грушу, потом пнул коленом, вроде как стало чуть легче. Выместил злость.
С Анаит он смог увидеться только в конце недели. Волновался, полчаса укладывал непослушные кудри. В итоге надел кепку. Они встретились у бывшей тарзанки, правда, от неё остался обрывок верёвки, размочаленный на конце, как коровий хвост. Поначалу ощущали себя скованно, шутки тонули в смущении, но постепенно разговорились, а когда укрепили новую тарзанку и принялись прыгать в реку, стеснительность исчезла без следа.
Санька никому не признался, где пропадал до самого вечера. Как ни странно, сильно не пытали, только Валя попросила в следующий раз взять её с собой. Санька кое-как отбрехался, промычал, что возьмёт, а сам решил, что сбежит через заднюю калитку.
На следующий день близнецы устроили во дворе ринг: вбили в землю черенки лопат, натянули бельевую верёвку. Дубасили друг друга долго и тщательно, но бескровно. Раньше Санька путал Давида и Кирилла, они стриглись одинаково, одевались в одном стиле, но синяками разукрасили друг друга по-разному.
Следующей подраться вызвалась Сати, ткнула пальцем в Саньку.
— Пойдём.
— Не хочу.
— Струсил? — Она обвела взглядом поляну, натягивая перчатки. — Кто-то тут у нас трусы. Смотрите, трусы!
— Сама ты трусы. Не жалуйся потом на разбитый шнобель.
В это лето Саньку Сати бесила. Её манера задирать и красоваться жутко раздражала. Он надел перчатки и перелез под натянутой верёвкой. Дрались недолго. Агрессивная Сати разбила ему нос. Кровь закапала на белую футболку, часто-часто. Валя не выдержала кровавого зрелища, охнула и осела на траву.
Сати вплотную приблизилась к Саньке и несильно ткнула его в живот.
— Это чтобы не таскался по дамбе с Анаит. Нашёл с кем дружить, предатель.
Санька закинул голову назад и, зажав нос пальцами, промычал:
— Ты совсем больная?
— Сам больной. Фильтруй свои знакомства, Котельников.
С того дня началась война с Сати. Раньше они часто строили домики, разводили костёр у реки, играли в футбол. Всё делали вместе, но не в этом году. После позорного избиения на ринге Санька не хотел с ней общаться. Валя бродила за ним следом, но для спортивных игр и прыжков с тарзанки совершенно не годилась. Не любила лазить по деревьям, боялась лягушек, а если при ней грубо выражались, закрывала ладонями уши. А Саньке нравилось вставлять ругательства уверенно, не тушуясь, будто он так каждый день при маме разговаривает.
В Славянске давление пандемии ощущалось слабее, чем в Краснодаре, легко забывалось, что в соседней станице в ковидном госпитале каждый день пополняются койки. Пока взрослые смотрели сводки о заболевших, разбавляя их турецкими сериалами, Санька тайком бегал к Протоке и общался с Анаит.
Однажды они пошли вдоль реки к Парусной школе, но до неё не добрались. Прошли густые заросли и огромный дуб, за поворотом тропинки услышали голоса и замедлились. Пройдя ещё немного, увидели Демида с девушкой. Они целовались, жарко и откровенно. Демид прижимал её к стволу дерева и беззастенчиво мял на ней одежду.
Санька тут же залился жгучим румянцем. Накануне вечером через аккаунт Тихона Санька побывал в группе тёти Арины и насмотрелся на детально прорисованных обнажённых людей. Увидев на берегу Демида, вспомнил именно эти иллюстрации. Анаит потянула его за руку назад. Стараясь не шуметь и не выдать своего присутствия, они попятились и повернули к дому. Шли молча, никак не могли вернуться к беспечной беседе.
У дерева с тарзанкой они обычно расходились в разные стороны, но в этот раз перед расставанием Анаит поцеловала его в щёку. Прижалась губами на несколько секунд и сразу же убежала, будто испугалась собственной смелости. Санька смотрел ей вслед, ошарашенный и изумлённый. Щека горела и пульсировала жаром.
Через заднюю калитку, он вернулся во двор, прошёл вдоль забора, чтобы ни с кем не столкнуться, особенно с Сати, пересёк дорогу и оказался в саду Большого дома. В окне кухни мелькнул силуэт бабушки Василисы. Она закатывала варенье. На крыльце сидел дед Витя и украшал синим пером пробковый поплавок.
Обойдя дом, Санька нырнул в тень яблоневого сада. Быстро преодолел обычные деревья и выбрался к васильковой поляне. Поцелуй Анаит никак не выходил из головы, Санька прикладывал ладонь к щеке, проверял пальцами, на месте ли горячий отпечаток. Прикрыв глаза, бродил между яблонь и прокручивал события угасающего дня. Она его поцеловала.
Шорох шагов вывел Саньку из блаженного состояния. Он распахнул глаза и повернулся. У одной из яблонь Живого сада стоял Филипп Станиславович. Санька знал, что тут похоронен его отец — единственный, не имеющий к Антоновым никакого отношения. И это тоже бесило! Для Черных сделали исключение.
Санька вздрогнул, растерялся, будто его застали за чем-то постыдным и личным.
Филипп Станиславович провёл пальцами по коре, поздоровался, будто не с ним.
— Добрый вечер.
— Ни хрена он не добрый.
Чёрные брови Француза слегка приподнялись, вроде как удивлённо, но не слишком.
— В принципе, да. Не очень.
Решительно сжав кулаки, Санька приблизился и вскинул голову:
— Не подходите к моей маме. Никогда! Иначе пожалеете, — уже озвучив угрозу, он поразился собственной дурости. Ну и что он ему сделает?
Филипп Станиславович нахмурился, а потом неожиданно улыбнулся.
— Смелый ты пацан, уважаю таких. Молодец. Только так и надо. Характер есть, и маму свою защищаешь. Правильно…
Он отошёл от яблони и направился к дому. Санька думал, он добавит ещё что-то типа «не лезь, не твоё дело, щенок», но тот замялся, хотя по интонации казалось, будто не закончил фразу.
Несколько минут Санька успокаивал гнев. В этот раз он злился на себя. Дурацкая похвала была ему приятна. И он сердился, что, оказывается, ему это важно, важно и лестно, что чёртов Француз его уважает.
Несмотря на пандемию, «Сад-Гигант» работал в прежнем режиме. Яблоки относились к продуктам первой необходимости, их поставляли по всей России и выращивали в таких же огромных количествах. Как и на всех предприятиях страны, ввели пропускной режим, дезинфекцию, необходимость носить маски. Бабушка Поля и дедушка Миша уезжали на работу каждый день. Возвращаясь, сначала принимали душ и переодевались, только потом занимались домашними делами. И всё равно не смогли уберечься. В июле ковид настиг бабушку и сразу за ней дедушку. Она почувствовала недомогание и потеряла обоняние, а дед Миша уже на третий день начал задыхаться и оказался в больнице. Приехала скорая и увезла его в ковидный госпиталь. В местном отделении совсем не осталось свободных мест.
Санька ужасно перепугался. Злясь на самого себя за слабость и трусость, он позвонил маме и сразу же сообщил, кто корона добралась до Производственной улицы.
Она беседовала с ним, упаковывая вещи:
— Как там дедушка?
Санька пожал плечами.
— Бабушка говорит, его подключили к кислороду.
— Ну, хорошо, что в больнице. Там уже вроде знают, что делать.
В комнату вошёл дядя Лёша, увидев, что Санька говорит по телефону, спросил:
— Мама?
Санька кивнул.
— Включи громкую связь. — Дождавшись, когда он переключит громкость, добавил: — Насть, не смей сюда ехать. Сиди в Краснодаре. Тут достаточно Антоновых. Батю никто не бросит, и за мамой проследим.
— Как я могу остаться, когда папа…
— Насть! У тебя Оля совсем кроха, куда ты повезёшь её в рассадник короны? Не дури! Если вдруг понадобится твоя помощь, я позвоню. А пока сиди там и не рыпайся.
— А если Санька подхватит?
— Если подхватит, будем думать, что делать. Мы тут все в одном котле. У Фила Ксюша заболела и мама, их тоже в Полтавской положили. Маришка у нас пока побудет.
— Когда это уже закончится?
Санька пожал плечами, он тоже хотел бы знать ответ. Дядя Лёша вздохнул:
— Когда-нибудь. В общем, пока не приезжай. Только Олю заразишь и сама заболеешь.
В середине августа дедушка Миша вернулся домой. Вроде как его выписали, отпустили долечиваться дома. Временами он жутко закашливался, задыхался, ночью его сипение разносилось по всему дому, и Санька в ужасе ждал тишины. Боялся, что однажды дедушка не сможет прокашляться, а скорая не успеет приехать.
Его грызло чувство вины. Это из-за него дедушка едва не умер. Он подцепил вирус от Анаит и притащил его домой, сам, судя по всему, переболел легко. Не зря же по телевизору говорили, что в группе риска пожилые люди и маленькие дети. Он так злился на себя, что не ходил на дамбу и не отвечал на сообщения Анаит. Потом написал ей, что их посадили на изоляцию и до его отъезда в Краснодар они, скорее всего, не увидятся.
Освободившись от необходимости тайно пробираться к Протоке и искать всё новые места для запрещённых встреч, он стал больше времени проводить с Валей. Днём они играли в бадминтон, вечером — в прятки, вместе помогали бабушке Василисе в саду.
Раньше Санька не задумывался о том, что обитатели Большого дома на самом деле приходятся ему прабабушкой и прадедушкой. Он вообще смутно представлял себе жизнь в доисторическую эпоху, в которой не было интернета, туалетной бумаги и шампуня. Дедушка шутил, что раньше читали больше. Потому что в туалете всегда лежала книжка, правда, частенько без начала и без конца. Санька смотрел на древних Антоновых как на динозавров, чудом доживших до наших дней. При этом дед Витя до сих пор выезжал в «Сад-Гигант», бабушка уже не работала, но зато неизменно убиралась и что-то готовила. Точно не напоминала немощную старушку.
Беляевы так и жили в Большом доме, за эти годы стали частью антоновского древа и уже не заикались о том, что им нужно съехать или начать платить за проживание. Валю называли внучкой. Санька порой ревновал, ему казалось, что бабушка и дедушка любят её больше него. Он бывает наездами, в основном летом, а она живёт тут круглосуточно и круглогодично. Получает от них не только нагоняи, но и заботу. Ей при встрече они не говорят: надо же, как ты выросла! Они её каждый день наблюдают и не замечают этих изменений, зато видят каждую мелочь. Как однажды сказала мама: они свидетели её жизни. Это сближает лучше кровных связей.
Валя ему в принципе нравилась, её легко было порадовать ластиком в виде зайца или блокнотом с мохнатой обложкой. Она обожала всё необычное и милое. Носки носила с мордочками хомяков и наушники с кошачьими ушами. Выглядело это по-детски, вообще не круто, но Санька почему-то не дразнил Валю за сопливые привычки. В отличие от зубастой Сати, Валя была безобидная, но какая-то предсказуемая.
Переписка с Анаит возобновилась в сентябре. Но в этот раз они общались смелее и откровеннее. Тот скромный поцелуй окрасил их общение в новые оттенки эмоций. Уже не получалось изображать дружбу, да и не было в этом необходимости. Им нравилось быть взрослыми и бросаться громкими фразами типа «я тебя никогда не забуду» и «ты мне снился».
Вторая волна эпидемии застала их в доме Николая Дмитриевича. Как-то плавно и незаметно он стал для Саньки дядей Колей. Хозяйка квартиры, в которой они с мамой жили последние четыре года, решила её продать. Причём срочно. Ей понадобились деньги, и она выставила квартиру по такой низкой цене, что покупатели нашлись уже через неделю. Дядя Коля предложил пожить у него дома. Но временное пребывание растянулось на два месяца. Начался ноябрь, а они всё ещё не нашли новое жильё.
Дядя Коля обитал в большом просторном доме, удивительном, почти сказочном. Он занимался резьбой по дереву, и почти всё в доме и около него было сделано его руками: перила, балясины, мебель, наличники. Он и Саньку научил держать лобзик и молоток. Они вместе мастерили полки для его новой спальни — ещё один огромный плюс. Теперь у Саньки была собственная комната, заваленная динозаврами всех форм и расцветок, а на новеньких полках стояли самые редкие экземпляры.
В школу теперь приходилось вставать раньше, и добираться было сложнее, с пересадками с трамвая на автобус, но оно того стоило. Наконец-то закончилась удалёнка, правда, все многолюдные мероприятия остались в прошлом. Отменили линейки, запретили концерты и соревнования. Ели не в столовой, а в классах. Каждое утро на ступеньках их встречал учитель с электронным градусником, за преступно утаённый кашель можно было получить по шее не только от директора, но и от одноклассников.
Папе их новое жилье не понравилось, он не скрывал недовольства от Саньки и постоянно говорил о дяде Коле не то что бы оскорбительно, но явно свысока. В интонациях и словах легко угадывалось пренебрежение и насмешка. Санька всё понимал и продолжал любить папу, но с дядей Колей ему было проще и интереснее. С ним он не боялся оставаться наедине. Папа никогда не бил его, но память порой подкидывала одно из самых страшных воспоминаний Санькиной жизни: тот день, когда рухнула его семья. Раньше он не видел папу таким чужим, маму такой испуганной, а себя таким жалким. Порой он невольно дёргался, если его пытались обнять. Как побитый пёс Чебурек подпускал к себе только тех, кто поворачивал кисть ладонью вверх и желательно с лакомством.
Мама регулярно напоминала, что пора бы им переехать, и действительно искала съёмные квартиры, а Санька надеялся, что не найдётся ни одной подходящей. Возобновились тренировки по футболу. К стадиону он теперь добирался без сопровождения и упивался самостоятельностью. Постепенно жизнь возвращалась в прежнее русло. Во всех магазинах появились разметки, за которые не следовало заходить. Как ни странно, Саньку это нововведение вполне устраивало, он терпеть не мог, когда в очереди кто-то нависал или приближался вплотную, но боялся показаться невежливым и чаще всего молчал, а теперь с полным правом указывал на линию и требовал отступить на шаг. А лучше на два.
Все ходили в масках, а некоторые и в перчатках, обязательным элементом стали антисептики в туалетах, на кассах магазинов, в классах. Маски он тоже отмечал как плюс. Во-первых, они были прикольные, он завёл себе с десяток самых разных. А во-вторых, чихающие чуть ли не в лицо и любители приближаться впритык наконец-то обзавелись намордниками.
В конце декабря Санька выпросил предновогоднюю поездку в торговый центр. Заранее посмотрел и удостоверился, что «Красная Площадь» на объездной работает. Как оказалось, с небольшими ограничениями, но именно они лишили его праздника. Фуд-корт пустовал. Огромная площадка, раньше занятая столиками, напоминала скорее футбольное поле, чем кафе. Не работали боулинг, скалодром и кинотеатр. Настроение у Саньки тут же потухло, но он не хотел расстраивать маму и, выдавив улыбку, предложил зайти в книжный магазин за энциклопедией о динозаврах, будто стремился сюда именно за ней.
Новый год праздновали в Славянске, но без дяди Коли. Санька чувствовал себя виноватым за всех Антоновых и злился на маму, которая не предложила ему поехать с ними. Ещё в Краснодаре Санька подготовил подарок для Анаит — значки с её любимой корейской группой. Отдал их за день перед отъездом. Она тоже не оставила его без подарка — снова поцеловала, на этот раз в губы. Просто на пару секунд прикоснулась, а по ощущениям прижгла горячим воском.
На обратном пути в Краснодар от неё пришло сообщение «Я тебя люблю». От этих слов его накрыло жаркой волной и паникой. Вроде бы обрадовался, но при этом испугался серьёзности признания. На сообщение он ответил только спустя неделю, чувствовал себя неловко и комично, будто это не его пальцы набрали ответное признание. Впервые он засомневался: он любит? Это любовь? Вот мезозавров, футбол и шоколад с йогуртом он точно любит. А Анаит?
В начале февраля, вернувшись с тренировки, он услышал разговор. Мама и дядя Коля обсуждали переезд. Санька разулся и тихо подкрался к двери.
Мама снова настаивала, что они злоупотребляют гостеприимством.
— Я посмотрела парочку объявлений. Есть однокомнатная, но ближе к Санькиной школе, и неплохая двухкомнатная, но довольно далеко. Хотя он и сейчас добирается с пересадками.
— Насть, ну зачем это, а? Ну как бы нормально живём. Между прочим, Оля и моя дочка. Места много. Сама видишь, дом огромный. Зачем переезжать и платить чужому дяде?
— Коль, мы это обсуждали не один раз.
— Я помню. И всё равно думаю, что это фигня, а не причина.
Санька едва не чихнул и не выдал себя, сжал пальцами нос и зажмурился.
Мама встала, судя по звукам, прошлась по комнате.
— Если мы тут будем жить, если я тут буду жить, то ты не сможешь встречаться с другими женщинами. А я не могу дать тебе того, чего ты хочешь и заслуживаешь. Ты хороший, Коль. Очень хороший.
— Ты слишком много думаешь. Сейчас у меня есть Оля, Санька и ты. Даже если как бы не жена. Мы же хорошо ладим. Просто живи и не накручивай.
— Это неправильно.
— Чё неправильного-то? Оля — моя дочка, с Санькой мы вроде ладим, с тобой тоже как бы не скандалим. Комнат на всех хватает. Не понимаю, в чём вообще проблема? Вон твои поселили у себя Беляевых и не делают друг другу мозги. Бери пример с них. Что за манера такая: всё думать, думать, надумывать.
Мама ответила не сразу. Санька ждал её слов, нервно теребя замок на спортивной кофте. Наконец услышал её голос:
— Наверное, ты прав. Но, Коль, обещай, если вдруг мы будем мешать, скажешь прямо.
— Скажу. Не переживай.
Больше о переезде не говорили. Санька прокручивал в голове подслушанную беседу и недоумевал: почему маме не нравится дядя Коля? Хороший, добрый, а из дерева такое творит! Волшебство натуральное. Почему она просто не может в него влюбиться? Это было бы замечательно и удобно для всех.
До мая он регулярно переписывался с Анаит, комментировал яркую жизнь Каролины и время от времени общался с Валей. Она увлеклась фотографией и делилась с ним сотнями кадров облака, похожего на галушку, или взлетающего голубя, запечатлённого с десятка ракурсов. Именно с её подачи он создал общий семейный чат, куда добавил всех Антоновых, в том числе дядю Колю.
Каждый день чат пополнялся сообщениями: бабушка Василиса присылала переливающиеся анимированные картинки с котиками и пожеланиями доброго утра, Сати в основном приносила приколы из интернета и анекдоты. Тётя Арина хвасталась своими новым рисунками для издательств, приличными, без пикантности, тётя Вероника выкладывала фотографии моря, тортов Платона и снимки Демида в парадной форме моряка. Валя постоянно украшала чат удачными кадрами цветущего сада, кошачьих черных лапок, сверкающих янтарных капель на фирменном пироге «Яблочные слёзы». Даже Виталик время от времени закидывал в чат куски информации, часто вообще не связанные с обсуждением. Просто в тот период он увлекался именно этой темой.
Дядя Лёша заваливал чат фотографиями вейк-пака и базы, почти всегда неудачными и смазанными, сделанными на бегу. На них частенько мелькали не только близнецы, но и Филипп Станиславович. Сати делилась снимками с Маришкой. Санька злился. Черных умудрились просочиться в семейный Антоновский чат не через парадную дверь, а через форточку.
Как только прозвенел последний звонок, Санька собрался в Славянск. Впервые их вёз дядя Коля, и впервые он не должен был вернуться в Краснодар. Последние недели Санька подметил в поведении мамы и дяди Коли перемены. Общались они мягче и нежнее, что ли. В душе Саньки поселилась пугливая надежда, что скоро у них действительно будет самая настоящая семья.
Яблони ещё не отцвели, хотя траву устилали белые хлопья облетающих лепестков. С начала апреля и до конца весны Живой сад у Антоновых пользовался особенной популярностью. Санька тоже бегал туда за своей порцией впечатлений. Первое воспоминание он поймал, будучи совсем мелким. Получилось это легко, без усилий, но отличать видения от собственных фантазий он научился не так давно. Нарочно подходил к разным яблоням и глубоко дышал, пытаясь поймать воспоминание конкретного члена семьи. Если не мог разобраться, то приставал к бабушке или маме, обычно они объясняли, кому мог принадлежать увиденный фрагмент.
С Анаит удалось встретиться только на следующий день. Пока семья сидела за столом во дворе, он улизнул к Протоке. Анаит ждала его у дерева с тарзанкой. В этот раз первым поцеловал Санька. Ещё дома он решил, что будет себя с ней вести как мужчина. А то во всем смелее и первее была именно она.
Они пустились к воде и сели на поваленное бревно. Переплели пальцы.
— Сбежал?
— Сбежал, — подтвердил Санька.
Анаит осторожно положила голову на его плечо.
— Мы с тобой как Деймон и Елена[37], как Роман и Юлька[38]…
— Кто?
Анаит вздохнула. Нехотя пояснила:
— Ромео и Джульетта. Наши семьи враждуют, а мы любим друг друга. Вдвоём против всех. Против всего мира.
— А ты знаешь, что произошло? Что конкретно?
— Мама рассказывала и немного дядя, — начала Анаит, — была большая драка, кого-то даже убили. С тех пор наши семьи на ножах.
Они немного погуляли вдоль реки, Санька проводил Анаит почти до аула и пошёл обратно по дамбе. Сумерки сгустились и повисли над водой сиреневой дымкой, под корягами у самого берега громко квакали жабы, мошкара совсем озверела, зудела над ухом и лезла в глаза.
Чтобы обмануть бдительную Сати, Санька вышел на Школьную улицу за несколько кварталов до арки, будто гулял не у реки. Прокрался во двор Большого дома и спрятался в Живом саду. План был прост: он немного побродит среди деревьев и вернётся к столу, сделает вид, что насыщался воспоминаниями. Это точно никого не удивит.
В саду оказалось темнее, чем у Протоки. Острый запах влажной земли смешался с кисло-сладким запахом цветущих яблонь. Санька на ощупь коснулся гладкого ствола, обошёл дерево и двинулся дальше. Намеренно не дышал и не планировал ловить воспоминание. Оно само просочилось вместе с ароматом и раскрылось яркими вспышками.
Совсем не седой Француз смотрел на его юную маму.
— Дыши.
— Дышу.
— Не слышу, не сопишь.
Мама распахнула глаза и улыбнулась.
— Соплю. Теперь твоя очередь.
Филипп Станиславович смежил веки и глубоко вдохнул, а мама смотрела на него. Чуть придвинулась, потянулась рукой к его лицу, провела вдоль щеки в каких-то миллиметрах, но не коснулась.
— Что видишь?
Француз нахмурился, его ресницы слегка задрожали.
— Я лакаю молоко. — Он распахнул глаза и засмеялся. — Это всё твои васильки, кажется, я поймал воспоминание Селёдки.
— Или Рембо, — предположила Настя.
— Нет. Не Рембо. Если бы я грыз за ляжку корову или схлестнулся с соседским волкодавом, был бы Рембо.
Мама засмеялась. На её нос упал розовый цветок, Филипп Станиславович убрал его и щелчком отправил в полёт. Снова оба закрыли глаза.
Санька растерялся и нахмурился. Он не хотел этого знания, не хотел видеть свою маму, влюблённую в чёртового Француза. Не хотел видеть самого Француза молодым и счастливым рядом с мамой.
Побродив среди деревьев, он пересёк улицу и как ни в чем не бывало вошёл во двор. За столом ещё не закончилось чаепитие, обсуждали прививки от ковида и политику. Дрёма уже подкралась и частично убаюкала засидевшихся Антоновых. Начала с детей: Оля спала на руках дяди Коли, Валя, свернувшись калачиком, сопела на качелях.
Увидев Саньку, мама приподнялась:
— Иди чай пить.
— Не хочу, я в спальню.
Не останавливаясь, он прошёл мимо стола, поймал хитрый взгляд Сати и чуть не споткнулся. Она не видела его с Анаит, но словно знала, где он провёл вечер.
Его догадка подтвердилась спустя час. Уложив Олю в кроватку, мама заглянула к нему и сразу же без предисловий спросила:
— Это правда? Ты дружишь с Анаит Авакян?
Санька тут же подскочил, нечаянно скинул на пол телефон и, с вызовом глядя прямо в глаза, признался:
— Дружу. Тебе Сати сказала?
Мама отвела взгляд. Не сдала племянницу.
— Неважно кто. Просто любопытно.
— Ты против? — Не дождавшись ответа, добавил: — Мне всё равно, что вы кровные враги и ненавидите друг друга. Я её люблю.
— Кровные враги? — Мама подобрала телефон. Села на край кровати. — Ещё скажи Монтекки и Капулетти. Я не против ваших отношений. Просто… тебе всего двенадцать. Ты уверен, что любишь?
— А ты? Сколько тебе было, когда ты влюбилась в чёртового Француза?
— Не помню. — Она задумалась и неожиданно призналась: — Мне кажется, я всегда его любила.
Санька скривился. Странно и неприятно было слышать эту правду. Филипп Станиславович женат, а у мамы есть дядя Коля. Как она смеет вот так открыто заявлять о чувствах к нему?
— Так ты точно не против? — уточнил он.
— Точно, а теперь давай в кровать. Уже поздно.
Оставшись один, Санька сразу же схватил телефон и набрал сообщение Анаит:
«Я поговорил с мамой. Она сказала, что не возражает, если мы будем встречаться».
Замигал индикатор. Анаит прочитала сообщение и печатала ответ:
«Я тоже поговорила с мамой. И она тоже не против».
«Это же хорошо?»
«Конечно!!!»
Саньке почудилось, будто за тремя восклицательными знаками Анаит пыталась скрыть обратное. Он ещё не понял, как относиться к разрешению без утайки любить, но совершенно точно почувствовал укол сожаления: так приятно быть вдвоём против всех. Реально, как Монтекки и Капулетти.