Глава 1

Мои первые воспоминания были пропитаны не материнской лаской, а жгучим песком Генэ. Он был повсюду: хрустел на зубах, забивался под грубую ткань простого токо, которым меня обрядили, слепил глаза во время суховеев. Он был моей колыбелью и моей первой игрушкой.

Меня нашли. Не приютили из милости, не подобрали из жалости. Просто нашли, как находят потерянный в дюнах инструмент — оценили, можно ли использовать, и отложили в сторону, пока не представится случай. Случай для меня так и не представился. Я была слишком мала, слишком странна и слишком бесполезна.

Храм Бога Хаоса Изначального был моим единственным домом. Его черные башни, выточенные из вулканического камня, впивались в белесое небо, словно каменные когти древнего исполина. Внутри царил полумрак, нарушаемый лишь трепещущим светом факелов, чьи языки пламя вгрызались в тяжелый, клубящийся воздух, пахнущий ладаном, потом и металлом. Здесь не было места для нежности. Даже дети, немногие из тех, что жили в стенах Храма, с пеленок учились суровой правде: сила — единственный закон Генэ.

Из женщин в монастыре были только кухарка тетушка Ю и прачка Марг. Моей матерью, неродной, но единственной, стала тетушка Ю. Ее лицо, испещренное морщинами, напоминало высохший на солнце плод мураками, а руки, вечно в царапинах и ожогах, были на удивление нежными, когда она обрабатывала мои ссадины. Она подкармливала меня редкими сладостями — обрезками засахаренного кортуса или сморщенными, но невероятно вкусными сушеными ягодами памильского дерева, которые привозили караваны. Она отводила мне уголок на кухне, за большим глиняным хумом для воды, где было тепло от очага и пахло жареной полбой и травами.

Но ее время не принадлежало мне. У нее были свои обязанности: накормить десятки голодных ртов, угодить суровым Мастерам, управлять целым штатом помощников. Ее забота была как дождь в пустыне — редкая, драгоценная, но мимолетная. Она могла приласкать меня украдкой, сунуть в руку лепешку, но потом сразу же отвлекалась на крик поварят или требовательный голос Мастера. Я научилась ценить эти краткие мгновения тепла, но никогда не ждала их. Ожидание рождало боль, а боль была роскошью, которую я не могла себе позволить.

А вот прачку Марг я ненавидела. Эта старая карга с лицом, напоминающим сморщенный, злой дикон, не упускала случая шлепнуть меня мокрым бельем или щелкнуть по уху, стоило мне приблизиться к купальням, где она властвовала. Ее злость была простой и понятной — я была еще одним пятном грязи в ее и без того грязной работе.

Поэтому мой мир был миром тишины и наблюдений. Я стала тенью, призраком, который скользил по коридорам, замирая в углах и нишах. Я не просила, не требовала, не плакала. Я смотрела и училась.

Я часами могла сидеть на теплом камне у края тренировочного плаца, поджав под себя ноги, и наблюдать. Я видела, как ученики отрабатывают удары, и мои пальцы непроизвольно повторяли движения в пыли. Я следила, как ухаживают за торонгами — огромными шестипалыми ящерами, главной тягловой силой пустыни, — запоминая, какие травы кладут в их корм для силы, а какие мазью лечат порезы на их чешуйчатых боках.

Я научилась различать Мастеров по походке: тяжелая, мерная поступь Мастера Пака; легкая, почти бесшумная походка Мастера Юджина; резкие, отрывистые шаги Мастера Питера. Я узнавала их по голосам, доносящимся из-за дверей, и училась понимать настроение по интонации.

Молчание было моим щитом. Оно делало меня невидимой. Взрослые забывали о моем присутствии, начиная обсуждать вещи, которые никогда бы не сказали при другом ученике. Так я узнала о набегах пуджи — призраков пустыни, о политических интригах в далекой Памиле, о таинственных легатах, слугах порядка, с которыми у Храма были сложные отношения.

Мои игры были не такими, как у других детей. Я не гоняла по двору мяч из шкур, не играла в камешки. Я тренировалась. Украдкой, по ночам, когда все затихало, я выползала на пустой плац и повторяла то, что видела днем. Удары ногами по деревянному столбу, пока мои ступни не покрывались синяками. Кувырки и падения на песок, пока движения не становились плавными и точными.

Я открыла в себе странные вещи. Я могла затаить дыхание на невероятно долгое время. Могла часами неподвижно сидеть в самой неудобной позе. А однажды, когда мальчишки, решившие позабавиться, засыпали меня в яме песком, я обнаружила, что могу находиться под его толщей, не задыхаясь. Тело будто впадало в оцепенение, сердцебиение замедлялось, а сознание оставалось ясным. Я лежала и слушала, как их испуганные шаги затихают вдали, и чувствовала себя не жертвой, а хозяйкой положения. Песок, мой старый друг, защищал меня.

Мальчишки-ученики, немногие сверстники в Храме выбрали меня в качестве мешени. Тихая, странная девочка, которая не плачет и не просится в игру, стала идеальной мишенью для их жестоких забав. Они дразнили меня, тыкали палками, отбирали еду. Сначала было больно и страшно. Потом я поняла: их действия тоже можно изучать. Я наблюдала, кто заводила, кто поддакивает, кто боится. Я училась предугадывать их нападки, уворачиваться, прятаться.

Я стала частью Храма, как скрипящая балка или трещина в стене — неприметная, но неотъемлемая. Я была Девочка-Песок. Безродная. Ничья.

Но в тишине моего сердца, под слоем равнодушия и отрешенности, зрело семя. Семя голода. Не по еде — по чему-то большему. По месту. По силе. По пониманию.

Я смотрела на учеников в их одинаковых армяках, с их деревянными мечами, и знала: я могу так же. Лучше.

И я ждала своего часа. Тихо. Молча. Наблюдая.

* * *

Сегодня ровно восемь лет, как меня нашли в песках Гене. И я снова лежала под слоем обжигающего песка, но на этот раз — по собственной воле. Я специально спровоцировала учеников, чтобы испытать свои странные способности.

— Эй, хватит, задохнется ведь! — слышался испуганный шепот Сурека.

— Да брось, с ней же ничего не бывает, — отвечал его напарник. — В прошлый раз откопали — даже не кашляла.

Я улыбнулась в темноте, ощущая, как песчинки проникают мне в рот. Это было неважно — я давно обнаружила, что могу часами находиться под песком без воздуха. Мое тело словно впадало в странное оцепенение, сердцебиение замедлялось до одного удара в минуту, а сознание оставалось ясным. Я ориентировалась по едва уловимым вибрациям — сейчас Азгар уже клонился к закату, и скоро наступит прохлада.

— Что здесь происходит⁈ — громовой голос Мастера Питера прорвался сквозь толщу песка, заставив его частицы вибрировать. — Повторять не буду, — добавил он уже тише, но от этого еще страшнее.

Я мысленно представила, как бледнеют мальчишки. Сурек начал заикаться:

— М-мастер П-питер… мы… мы тренируемся…

Решив, что представление затянулось, я начала выбираться наружу. Песок хрустел на зубах, когда я нарочно закашлялась, изображая страдания. Мастер Питер схватил меня за шиворот и выдернул на поверхность, как котенка.

— Араш, — его серые глаза, холодные как сталь клинка, впились в меня, — сколько ты там пролежала?

Сурек залепетал оправдания, но Мастер одним взглядом заставил его замолчать. Я опустила глаза, делая вид покорности:

— Мы тренировались, Мастер. Я… я хотела стать учеником, а они согласились помочь. Простите.

— Безродных в Храме не обучают! — рявкнул Питер. — Радуйся, что вообще терпят тебя здесь.

Когда Мастер увел виноватых учеников, я отряхнула песок с моего потрепанного токо — одежды из грубой ткани, которую мне выделили в монастыре. Пора было идти помогать тетушке Ю с ужином.

— Опять к ученикам пристаешь? — тетушка притворно строго спросила, едва я зашла в кухню. — Скоро все запары кончатся, чтобы твои синяки лечить.

— Сегодня ни одного! — гордо заявила я.

— Ох уж эти мальчишки, — вздохнула она. — Надо бы тебя в Грог отправить, к лекарю в обучение. Глядишь, и пользу бы приносила, а не только синяки собирала.

Я лишь фыркнула в ответ и принялась расставлять миски. Тетушка Ю постоянно грозилась меня куда-то отправить — то к лекарю, то в прачки, то в питейную подавальщицей. Но дальше слов дело не шло.

Мои раны действительно заживали поразительно быстро. Мастера несколько раз проверяли меня на принадлежность к оборотням, но так ничего и не обнаружили. К легатам меня тоже не относили — в восемь лет у них уже должны были появиться белые ленты на запястьях, а у меня их не было. Оставалось только ждать — к восемнадцати годам должно было проявиться мое истинное происхождение.

Но больше всего меня манил тренировочный полигон. Ночью, когда ученики спали, он становился моим царством. Официально мне туда доступ был запрещен, но я находила способы пробраться — хотя бы для того, чтобы убирать вонючий навоз торонгов, которым смазывали тренировочные снаряды. Даже эта грязная работа казалась мне ступенькой к мечте.

Я мало понимала, кого именно готовили Мастера, но сам процесс завораживал меня. Я жаждала силы — не только чтобы защитить себя и тетушку Ю, но и чтобы наконец обрести свое место в этом жестоком мире. Особенно бесило меня, что у учеников отбирали имена до первого экзамена, а меня все называли Араш. От этого Дориан просто белел от злости — он ненавидел меня за то, что Мастера иногда угощали меня сладостями, привезенными из дальних провинций.

Но все их издевательства — и закапывание в песок, и обмазывание навозом — только укрепляли мой характер. Я знала, что могу больше, чем обычные люди. И однажды я докажу это всем.