Глава 3

Тана

Я боялась, время на Хессе будет тянуться невыносимо долго, но первая же неделя в трудовом поселении пролетела, как один миг. Времени на рефлексию не осталось; хоть меня и настораживали «соседи» и изучающие взгляды надзирателей, я не сильно переживала, рабочий настрой спас меня от унылых мыслей.

Режим в поселении показался мне куда мягче, чем был в Школе полиции, где я полтора года вкалывала, доказывая, что могу стать примерной служительницей закона. Восемь часов на сон, десять минут на гигиену, прогулка в столовую (отдельное здание), утренний замер уровня эо, полчаса на завтрак, распределение по работам, работа — четыре часа, обед, час на медитации (для психокинетиков они обязательны), затем еще четыре часа работы, ужин, часовая прогулка в парк под охраной (да, здесь даже есть парк!), час на беседы с коррекционным сотрудником или просмотр мотивирующих фильмов, затем час свободного времени и отбой.

С нами обращались, как в каком-нибудь санатории, не давали перенапрягаться, тщательно следили, чтобы ни у кого не было плохого самочувствия, и дело здесь не в удивительной заботе или доброте об арестантах. Все дело в уколах, блокирующих потоки энергии эо. Блокировка потоков очень опасна; перенапряжение, стресс или попытки самостоятельно разблокировать потоки могут привести к смерти, причем внезапной. Поэтому каждому давали ту работу, которая ему подходила и, конечно, учитывалась профессия арестанта. Если ты слаб и плохо переносишь блок эо, тебя не отправят на работы, требующие много сил.

Кстати о работах. В «меню» у нас была работа в архиве; туда приглашали только тех, кого лично отобрали коррекционный работник или психолог. А вот тех, кто физически покрепче, загоняли на оборудованный под фабрику склад, где арестанты занимались монотонной работой по обработке и производству компонентов для пищевых концентратов или корма для животных — в зависимости от заказа или приказа. Компоненты добывались в лесах Хесса, тоже арестантами, и эта работа считалась самой желанной: гуляй себе по лесу, пусть и под бдительным оком охраны, собирай травки, корешки, цветочки… Собственно, на эти три вида и делились работы в нашем трудовом поселении: архив, фабрика, лес.

Такую работу при всем желании наказанием не назовешь; многие граждане в Союзе зарабатывают так. Для нас, психокинетиков, наказанием является сам факт блока эо. У нас отнимают способности, учат жить без них, и неизвестно, какая отметка будет стоять при освобождении в наших личных делах: «ЭО-СВОБОДЕН», или «ЭО-БЛОКИРОВАН».

Лично я жизни без эо не представляла. Это как если лишить собаку острого обоняния, оставив обычное: вроде бы жить можно, и нюх остался, но это совсем, совсем не то…

Новенькие арестанты быстро нашли себе подходящие компании, как по половому признаку, так и по расовому, а может и еще по какому признаку, неизвестному мне, вечному неудачнику в социуме. Я была уверена, что тихо и незаметно проживу в поселении положенное время, не обзаведясь ни компанией, ни друзьями, но Птичка, та говорливая женщина, сразу взяла надо мной шефство (кстати, арестанты звали ее «Токи»). Птичка Токи старалась опекать меня во всем, чуть ли не следила за тем, сколько я ем. Почему-то она решила, что, раз я выгляжу очень юной, то обязательно нуждаюсь в покровительстве. Она представила меня своей разношерстной компании, в которую входили как мужчины, так и женщины младших рас и пообещала, что в таком чудном обществе у меня не будет причин грустить.

«Чудное общество» действительно произвело на меня впечатление. Шумные, бесцеремонные, наглые, они уверили меня, что являются самыми нормальными людьми в этом поселении и что мне чрезвычайно повезло оказаться среди них. Я смотрела то в одно самодовольное лицо, то в другое, помалкивала, и думала о том, как же драгоценна скромность… Но я и не ожидала повстречать здесь обладателей особых добродетелей. Так, неожиданно обзаведшись покровительницей и примкнув к группе «нормальных» арестантов, я спокойно прожила неделю.

Спокойствие было нарушено в последний день недели.

Время подходило к отбою; арестанты уже расходились по спальням, но большая часть еще сидели в зоне отдыха и занимались кто чем: читали на замученных планшетах книги, играли в настольные игры, просто общались. Никто не ругался, не лез на рожон и драк, тем более, не было: новенькие быстро поняли, что Курид был прав и здесь ничего не останется незамеченным, а старенькие давно были в курсе. Словом, атмосфера царила такая благая, что не верилось в то, что еще несколько дней назад здесь собирались надрать задницы новоприбывшим центам.

Я уже приноровилась пропускать бессвязную нескончаемую болтовню Птички мимо ушей и изредка вставляла в разговор ничего не значащие фразы. Это был максимум моего социального взаимодействия с арестантами.

В комнату вошла Марла, единственная, с кем мне хотелось бы по-настоящему пообщаться. Она, как и Курид, была здесь на особом счету. Хоть надзиратели и корректирующие сотрудники и уверяли нас, что с любой проблемой или вопросом мы можем подойти к ним, на самом деле все вопросы арестанты решали через Марлу или Курида.

Марла подошла к нашей компании.

— Благочки, дорогая, — расплылась в улыбке Птичка, мигом забыв о том, о чем говорила. У нее была неприятная черта: как только находился более интересный собеседник, она забывала о предыдущем, словно его и не существовало.

— Блага. У вас все хорошо, ребята? — обведя взглядом нашу компанию, спросила Марла.

— Прекрасно, как всегда!

— Я и не сомневаюсь. Тана, мне надо с тобой поговорить.

Я обрадовалась так, словно пришел приказ о моем освобождении.

— Конечно, — быстро ответила я, и встала со своего места.

Марла пошла к выходу; я следовала за ней и думала, что же в ней такого особенного, что взгляд так и липнет. Внешность у нее не яркая, не эффектная, не породистая, и все же она выделяется. Эх, будь мои способности не заблокированы, я бы уже знала, в чем дело, увидела бы, какие энергии делают ее такой! Даже самые примитивные замечают этот особый флер ее привлекательности; на Марлу всегда глазеют и всегда ей улыбаются и не потому, что она на особом счету: у некоторых людей просто врожденное умение очаровывать. Или управлять.

Вот и я подпала под ее магнетизм сразу, но меня это не расстраивает: не так уж часто мне кто-то нравится.

Мы прошлись неторопливо по коридору и вышли из здания; до отбоя осталось минут пятнадцать, поэтому двое охранников, разговаривающих неподалеку, посмотрели на открывшиеся двери — кто это гулять так поздно собрался?

Увидев Марлу, эти здоровые лбы сразу расслабились и забыли о нас.

— Тебе все можно, — вырвалось у меня.

— Если бы, — улыбнулась молодая женщина. — Просто они знают, что на меня можно положиться. Давай прогуляемся немного, подышим воздухом.

— Разве арестантам можно гулять в такое время?

— Почему бы и нет? Мы ведь недолго. В здании так душно, так шумно…

— Это верно, — согласилась я, глубоко вдохнув, и посмотрела в небо.

На его синем полотне уже зажглись огонечки звезд. А как бы красиво выглядело это небо, если бы не светились прожекторы, и не мигала раздражающе ТПТ-вышка вдалеке! Я вдохнула еще раз, глубже, и представила, что нахожусь где-то в лесу, совсем одна, и когда открою глаза, увижу прекрасные узоры энергий, оставленных живностью, неторопливый ток жидкостей в стволах деревьев…

— Как тебе здесь? — спросила Марла.

— Нормально.

— Знаешь, больше половины отбывших наказание получают пожизненный блок энергии. А это не нормально, Тана.

— Предлагаешь впасть в уныние? Плакать? Волосы на голове рвать? Горевать об испорченной жизни? — спросила я иронически, открыв глаза и посмотрев на Марлу.

— Нет, конечно. Я предлагаю действовать. Преступление у тебя серьезное? Срок большой?

— Курид сказал, арестанты не говорят о своих преступлениях.

— Забудь о том, что сказал Курид. Это указания для основной массы.

— А я что, не основная масса?

— У тебя есть все шансы не стать ею. Я наблюдала за тобой эту неделю; думаю, ты девочка умная и практичная. Ведешь себя спокойно, присоединилась к группе Токи, к группе, которая в любимчиках у надзирателей.

— Умные и практичные девочки не попадают на трудовые планеты, — горько проговорила я.

— Ошибки совершают все, — отмахнулась Марла и, загадочно глядя на меня, проговорила, понизив голос: — Ты можешь пробыть здесь всего полгода, а потом тебя переведут в Арету, это самый крупный город на Хессе. Арестантов, отличившихся хорошим поведением и высокими трудовыми показателями, переводят туда, и это совсем другие условия работы и жизни. Перевод в Арету это первый шаг на пути к свободе. Если будешь умницей, сможешь освободиться уже через год-полтора, и в твоем личном деле поставят волшебную отметку «ЭО-СВОБОДНА». Это значит, ты не опасна и перевоспиталась. Это значит — полноценная жизнь.

Я смотрела на Марлу, как очарованная; последние месяцы я только и слышала, что предстоящие годы проведу в заключении, что не видеть мне потом хорошей работы, что все кончено, что я виновата, что не могу собой владеть… Только один человек меня во всем поддержал, мой брат, но его голос потонул в общем потоке обвинений.

И вот кто-то еще говорит мне о свободе, о шансе все изменить, убраться отсюда и получить вожделенную отметку… Я ведь и правда не должна здесь находиться, не я все начала, я всегда была благонадежной сознательной гражданкой Союза…

В горле встал комок.

«Расчувствовалась», — поругала я себя и, прочистив горло, спросила:

— Что сделать, чтобы получить перевод в Арету?

Марла улыбнулась и, наклонившись ко мне, сказала:

— Стать любовницей старшего надзирателя.

Я рассмеялась так громко, что охранники снова обратили на нас внимание. Марла тоже рассмеялась, легко и непринужденно.

Отсмеявшись, я сказала:

— Конечно, надо спать с надзирателем. Мы же не в сказке, где чудесные освобождения случаются сами собой.

— Между прочим, Тана, для тебя все это действительно похоже на сказку. Хальд красивый интересный мужчина. Тебе повезло. Другие арестантки из кожи вон лезут, чтобы привлечь его внимание.

— Да, я везучая. Только в противоположном смысле.

— Да брось. Хальд не из тех примитивных мужланов, которые тешатся с арестантками ночью, а утром обращаются с ними как с мусором. Если он сказал, что поможет освободиться, значит, поможет. Он всегда держит обещания. Честно, Тана, ему можно довериться.

— По твоим словам выходит, что этот надзиратель Хальд — золотой человек, — усмехнулась я.

Марла не стала спорить и мягко проговорила:

— Ты можешь составить о нем собственное мнение.

— Уже составила.

— И?

— Не люблю блондинов, к тому же голубоглазых. Это так ординарно, — заявила я с сожалением, словно только внешность надзирателя является препятствием для наших, так сказать, постельных отношений.

— Значит, ты не хочешь сказку? Хочешь грубую реальность? — вкрадчиво уточнила Марла.

Я окинула женщину взглядом. Молодая, невероятно привлекательная, невозмутимая, с гипнотическим взглядом и бархатным голосом… Вот в таких легко влюбляются и предлагают стать любовницами. Но старший надзиратель Хальд отчего-то заинтересовался мной, заурядной девчонкой, у которой из примечательных черт только красно-рыжая шевелюра да вычурное имя. Интересно, сама Марла спит с этим надзирателем?

Я медлила с ответом. Не потому, что ответа не было, а потому, что мне снова стало тошно, и снова отравлял яд обиды. О какой такой сказке она говорит? Если денег нет, если ты не из влиятельной семьи, то сказки не будет. Будет только грубая, а порой и очень грубая реальность. Существование в качестве подстилки надзирателя это картинка как раз из такой грубой реальности.

Марла так внимательно смотрела на меня, словно хотела прочесть мысли. Уверена, моя покладистость будет ей на руку; возможно, Хальд пообещал ей что-то за содействие.

— Увы, — ответила я. — Блондины совершенно не мой тип.

— Ладно, — улыбнулась Марла. — Пора возвращаться.

Мы вернулись в жилой корпус и разошлись по спальням. Уже лежа в койке, я думала о том, что вряд ли «золотой» надзиратель Хальд будет так мил, что спокойно примет мой отказ.

Как же все-таки несправедлива жизнь! Когда я была свободной гражданкой и свободной девушкой, мужчины не очень-то обращали на меня внимание, так что моя бедная мама без конца сокрушалась о моей несуществующей личной жизни. Но стоило загреметь на трудовую планету, как меня сразу приметил «золотой» надзиратель Хальд.

«Идешь к успеху, Тана», — поздравила я себя и закрыла глаза. Что бы ни ждало меня завтра, нужно выспаться.

Весь следующий день я ждала подлянки, и я ее дождалась. После трудового дня, точнее, смены, надзиратель, которого арестанты между собой называют Глазастиком (природа одарила его дивными серыми очами, жаль, близко посаженными), стал по заведенному порядку проверять, выполнили ли арестанты дневную норму.

Проверка длилась обычно недолго, минут пятнадцать, и имела важное значение для нас. От ее результатов зависело, сколько мы заработали за день и насколько, соответственно, приблизились к освобождению. Посчитав, сколько порций корма изготовлено и упаковано, Глазастик взял одну, открыл и высыпал содержимое в анализатор.

Анализатор показал что-то не то.

— Что за… — проговорил надзиратель озадаченно и повысил голос. — Это брак! Если кормить понги таким кормом, он подохнет! Вы с ума посходили?

Арестанты начали переглядываться.

— Кто на анализаторе работает?

Я вздрогнула. Работа на анализаторе считается одной из самых простых, поэтому новеньким вроде меня и поручают такую работу. Мне всего-то надо смотреть, соответствует состав порции нормам, или нет.

— Я спрашиваю, кто на анализаторе работает?

— 3-5-н, — назвалась я.

— Ты слепая? Как ты могла напропускать брак?!

— Товарищ надзиратель! — раздался взволнованный голос Птички Токи. — Нам сегодня блок-укол ставили, девочка, наверное, плохо переносит укол, вот и напропускала. Тяжело работать, когда в голове туман.

— Работа простейшая: принимай состав, проверяй по нормам, жми на кнопочку!

Фыркнув, Глазастик склонился и достал еще одну порцию. Пока он возился с ней, я включила свой анализатор. Да, после инъекции блокатора эо мне стало плохо, минут на двадцать, но никакого тумана в голове не было, я отлично соображала. И работа действительно простейшая, сам анализатор подсказывает, когда что не так. Наделать брака можно, только если очень торопиться… или если кто-то хочет подставить. Я заглянула в установки.

Вес порции, калорийность, состав… Ага!

Я отлично помню, что для некоторых витаминов с утра были установлены другие показатели. Кто-то подошел к анализатору, пока меня не было, и изменил настройки. Отсюда и кошмарный процент брака.

Тем временем Глазастик проверил вторую порцию.

— Никуда не годится! Брак! Если это для тебя сложная работа, 3-5-н, я тебе попроще отыщу. Там уже ничего не попутаешь! Штраф двадцать единиц!

— Товарищ надзиратель, — обратилась я, — кто-то изменил настройки на моем анализаторе.

— Ко-о-онечно! Ты у нас не виновата, ты у нас невинный зайчик! Может, пожалеть тебя, бедняжку? Даже если кто-то изменил настройки, ты должна была проверить перед работой правильность показателей! Понятно?

— Понятно, — буркнула я.

Он прав: я виновата в том, что не перепроверила установки. Но, с другой стороны, с ними было все в порядке, пока кто-то не изменил их…

— Поздравляю, благодаря этому зайчику вы сегодня ничего не заработали! — объявил Глазастик, и я почувствовала, как множество рассерженных взглядов прожигают в моей спине и плечах дырки. — Что замерли? На выход. Ошибки будете исправлять завтра.

Арестанты направились к выходу. Птичка догнала меня и покровительственно обняла за плечи.

— Не переживай, со всеми бывает. Никто на тебя обиду держать не будет.

— Кто-то копался в анализаторе. Я настройки сама точно не меняла.

— Всякое может быть. У нас здесь надо держать ухо востро, зайчик.

— Что еще за «зайчик»? — спросила я, осознавая, что с подачи надзирателя ко мне прицепится это прозвище.

— Это млекопитающее с большими ушами, заяц, — ответил за Птичку шедший рядом с нами мужчина. — Из фауны Земли. В общем зале на стене зайцы нарисованы, могу показать.

— А разве у меня большие уши, чтобы сравнивать с этими вашими зайцами? — спросила я серьезно, чем рассмешила арестантов. Этот смех заглушил их недовольство и сгладил ситуацию.

Пусть зовут меня зайчиком, только не злятся. Не хватало мне еще и злости арестантов.

Перед отбоем я встретила в коридоре Марлу, и, кивнув ей, прошла мимо, ни о чем не спросив и ни в чем не упрекнув, хотя она явно имела отношение к моим сегодняшним неприятностям. Я пообещала себе впредь быть внимательнее, но вскоре меня постигла еще одна неудача, ловко устроенная кем-то из шестерок Марлы (кто еще мог вредить мне?). Снова мне влепили штраф, и снова арестанты смеялись надо мной. Ах, бедный Зайчик, так много ошибается…

Я не хотела поддаваться на провокации и делала вид, что ничего не происходит, но всякое терпение имеет свой предел. Получив второй штраф, серьезнее, чем первый, я решила завязать со смирением и поговорить с Марлой. В тот единственный раз, когда она мне понадобилась, она куда-то пропала. Курид, у которого я про нее и спросила, поинтересовался, глядя на меня большими добрыми глазами:

— У маленького Зайчика проблемы?

Я поморщилась — все никак не могла привыкнуть к прозвищу — и проговорила:

— Проблем нет, просто я хотела кое-что узнать у Марлы.

— Все, что знает Марла, знаю и я. Говори.

Курид выглядел таким милым и простым, чисто сердобольный дядя, всегда готовый помочь, но мне и Марла казалась доброй. Они одного неба звездочки, и помочь он мне может только в одном — запрыгнуть к Хальду в кровать. Мне захотелось уйти, но вместо этого я решила кое-что узнать.

— Скажи, какой человек Дадено?

— Замначальника колонии? — удивился Курид. — Понятия не имею, я его не видел ни разу. Говорят, строгий. Зачем тебе знать о нем? Он из самой верхушки.

— Да так, — зевнув, ответила я. — Слышала, он помогает арестантам.

— Тебе нужна помощь?

— А кому она не нужна? — пожала я плечами и, зевнув, отошла от Курида.

Не прошло и получаса, как за мной явились охранники и увели в кабинет старшего надзирателя.