Глава 15

Глухой хрип, который я слышал не раз, проходя практику. Сознание включилось мгновенно, отбрасывая остатки дремоты. Мой взгляд метнулся к кровати.

Лизавета билась в конвульсиях. Лицо, еще недавно бледное, покрылось багровыми пятнами, губы приобрели характерный цианотичный оттенок. Каждый судорожный вдох сопровождался тем же хрипом — звуком стремительно сужающихся дыхательных путей.

Я поднялся и подошел к кровати, схватив Лизу за запястье. Пульс! Нитевидный, почти не прощупывался, частота зашкаливала. Тахикардия. Я оттянул ей веко. Зрачки расширены, на свет реагируют вяло. Кожа на шее и груди покрыта красной сыпью, похожей на крапивницу. Лицо и шея стремительно отекали прямо на моих глазах.

Картина была как из учебника по неотложной помощи.

Анафилактический шок. Острая аллергическая реакция. Отек Квинке.

Я вспомнил слова похитителя: «Пришлось немного успокоить». Снотворное. Какой-то неизвестный препарат, введенный без учета анамнеза. Скорее всего это была не первая инъекция. Организм накапливал реакцию, и вот сейчас, когда концентрация достигла критической точки, иммунная система взбунтовалась, выдав аллергическую реакцию.

Ее гортань отекала. Еще минута-две, и дыхательные пути перекроются полностью. Асфиксия. Дальше смерть.

Дверь моей спальни распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Я вылетел в темный коридор, как пушечное ядро.

— Аптечку из ванной бегом! И звоните в скорую, живо!

Двери внизу открылись почти синхронно. Через двадцать секунд девушки уже подбежали к моей комнате. Алиса в длинной футболке, Лидия появилась следом, запахивая халат. Увидев меня, а затем заглянув в спальню, они замерли.

— Что случилось? — Алиса говорила тише обычного.

— Анафилаксия, — коротко ответил я. — Мне нужен адреналин, преднизолон или дексаметазон, любые антигистаминные.

Они сорвались с места без лишних вопросов. Я слышал, как открываются шкафчики внизу, звякают флаконы и коробки. Сам проверил свою ванную — пусто, если не считать стандартного набора гигиенических средств.

Вернувшись к Лизе, оценил динамику. Хрипы стали тише — плохой признак. Значит, просвет гортани сужается критически. Цианоз усиливается. Пульс на лучевой артерии почти не определяется.

— Ничего! — донесся снизу голос Алисы. — Только перевязочные материалы!

Ситуация была предельно ясной: смертельная опасность, отсутствие лекарств, время на исходе. Скорая доберется сюда не раньше чем через четверть часа — слишком поздно, если отек будет развиваться такими темпами.

Оставался последний вариант. Коникотомия. Вскрыть горло ниже места отека. Острый нож с кухни, корпус от шариковой ручки вместо дыхательной трубки. В принципе, это можно было попробовать.

Но мои руки привыкли работать с теми, кто уже не чувствует боли, не истекает кровью, не умирает у меня на глазах от недостаточно точного движения. Один неверный разрез — и я добавлю к удушью еще и кровотечение.

И тогда в памяти всплыло нечто иное. Не из университетских учебников, не из работы в морге. То новое знание, которое пришло вместе с этим телом, и которое я только начинал немного понимать.

Только проблема была в том, что я только научился вредить и не более того. Опыта в том, чтобы «лечить» людские души, у меня не было. Однако это был единственный вариант, чтобы не дать Лизе погибнуть от удушья.

Я сел на край кровати, положил руки на плечи помощницы. В комнату вошли девушки.

— Что ты делаешь? — спросила Лидия, в ее голосе звучала настороженность.

— Применяю нестандартный метод, — ответил я спокойно, хотя в висках долбила кровь. — Других вариантов нет.

Закрыв глаза, я сосредоточился на технике, которую отрабатывал по вечерам и удачно применил на одном из похитителей. Дыхание замедлилось, сердцебиение выровнялось.

Мир смазался, как и ранее.

Психея Лизаветы предстала передо мной как бушующий алый вихрь — ее жизненная энергия металась в хаотичном танце. Я проследил за светящимися нитями, что вели к области горла. Там энергетическая ткань была сжата в плотный пульсирующий узел, который разрастался, перекрывая естественные потоки.

Это было энергетическое отражение анафилактического шока — воспаление и отек на уровне психеи.

Я протянул руку к узлу, готовясь его разгладить. Это было лишь предположение, но если мне удавалось ранее пережать чужую психею и причинить боль, то этому действию должно быть противодействие.

Баланс вселенной, рази ее гром!

Это не было прикосновением в привычном понимании. Меня словно ударило разрядом молнии — не физической болью, а чем-то неизмеримо худшим. Ее паника, агония, первобытный ужас перед надвигающейся смертью хлынули в мое сознание концентрированным потоком.

— Громов! — донесся издалека голос Алисы.

Физический мир растворился. Комната, кровать, испуганные лица — все уступило место иной реальности. Реальности ее психеи.

Узел в области гортани пульсировал ярко-красным светом, стягивая энергетические потоки в тугую спираль. Интуиция подсказывала — любое давление только усугубит ситуацию. Этот узел был не мышечным спазмом, который можно разжать силой.

Я начал медленно, едва касаясь поверхности. Движения были похожи на то, как массажист разминает затекшие мышцы — мягко, терпеливо, позволяя напряжению уходить постепенно. Под моими пальцами узел словно вздрагивал, сопротивлялся, но затем начинал поддаваться.

С каждым осторожным движением алый клубок становился менее плотным. Энергетические нити, сдавленные до критического состояния, начали расправляться, восстанавливая естественный поток. Я чувствовал, как узел медленно растворяется под моим воздействием, становясь все более рыхлым, податливым.

В реальном мире хрипы Лизы стали тише, но уже не от критического сужения дыхательных путей, а от постепенного восстановления их проходимости. Ее грудная клетка начала подниматься ровнее.

Но краем сознания я уловил странное движение. По всей энергетической сети Лизы, словно рассыпанные бисеринки, плавали десятки мелких узелков. Они дрейфовали по светящим каналам как микротромбы в кровеносном русле, время от времени собираясь в небольшие скопления, а затем снова рассеиваясь.

Понимание пришло мгновенно. Главный очаг я устранил, но аллергическая реакция продолжала развиваться. Организм все еще вырабатывал медиаторы воспаления, гистамин продолжал поступать в кровь, и эти мелкие энергетические узелки — отражение процессов, происходящих на клеточном уровне.

Я мог разгладить основной узел, восстановить дыхание, но полностью остановить анафилаксию — это было за пределами моих возможностей. Лизе по-прежнему нужна профессиональная медицинская помощь, антигистаминные препараты, гормоны. Я лишь выиграл время, но проблема не решена.

Полная концентрация на конкретном узле исчезла. Я все еще видел ее психею, но словно через мутное стекло. Реальный мир ворвался резкими и неприятными ощущениями.

Звуки слишком громкие, запахи острые, свет резкий и слепящий. В висках запульсировала боль, будто кто-то забил внутрь раскаленные спицы. К горлу подкатила волна тошноты, а на языке расцвел металлический привкус. Я понял, что это и была та самая плата, о которой шла речь в книге.

Еще пара минут такой нагрузки, и я наверняка либо отброшу коньки, либо потеряю сознание. И ни один, ни второй вариант мне не нравились от слова совсем. Я должен держаться. Может быть, сбросить обороты и силу влияния на энергию Лизы, но поддерживать ее хотя бы в минимальной стабильности обязан, что я и делал.

— Скорую вызвали? — спросил, с трудом удерживая себя от того, чтобы не отъехать.

— Уже едут, десять-пятнадцать минут, — откликнулась Алиса. Ее голос дрожал от волнения.

Мне оставалось только сидеть на краю кровати, держать Лизу за плечи и непрерывно «поглаживать» энергетический узел, не давая ему затянуться и разрастаться.

Секунды тянулись как смола. Боль в голове превратилась в низкочастотный гул, а комната качалась будто палуба во время шторма.

Доносящийся звук сирены издали принес мне небольшое облегчение.

— Встретьте их, — выдохнул я и полностью отстранился от психеи Лизаветы.

Девушки исчезли. Вскоре в дверях выросли двое: маленькая, сухопарая фельдшер с короткой стрижкой и грузный санитар, пахнущий медикаментами.

— Что у нас? — спросила она, тут же присаживаясь рядом.

— Анафилаксия, отек Квинке, — выдавил я, уже присев на стул.

— А вы у нас не только в делах мертвых разбираетесь, господин коронер? — спросила она с улыбкой на лице. В ее голосе не было ни капли злобы или попытки меня задеть. — Что у вас стряслось?

— Аллергическая реакция на снотворное, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Она плохо себя чувствовала, сказала, что выпьет таблетку, но то ли с количеством перебрала, то ли новый препарат купила, но результат на лицо.

Она быстро измерила сатурацию и давление у Лизаветы.

— Давление шестьдесят на сорок, пульс сто тридцать, сатурация падает. Готовь преднизолон и адреналин.

Ее напарник уже готовил шприц и одним щелчком вскрыл ампулы, после чего все передал женщине-фельдшеру.

Через пару минут Лизу уложили на носилки, лицо ее уже бледнело, дыхание выравнивалось.

— Мы забираем ее, — сказала фельдшер. — Нужно стационарное наблюдение.

Я только кивнул.

Мы проводили их до дверей и только посмотрели, как Лизу уложили в машину, после чего двигатель машины завелся, снова моргнули синие проблесковые маячки, и они сорвались с места.

— Громов, ты как? — спросила Лидия. В ее голосе слышалось легкое беспокойство, которое она пыталась скрыть за своей привычной маской непроницаемости.

— Жив, — сказал я с трудом. Перед глазами плясали красные пятна. — Утром всё объясню. Сейчас давайте спать.

— Да выспишься тут с тобой… — сказала Алиса по пути, когда мы вернулись в дом, и я закрыл дверь.

Добравшись до своей комнаты, я рухнул в кресло. Адская карусель в черепе не прекращалась.

— Ну что, доволен? — раздался из угла знакомый безэмоциональный голос. — Поиграл в спасителя?

Я открыл глаза. Книга лежала на тумбочке, и в полумраке казалось, что она насмехается надо мной.

— Я сделал то что должен был, — ответил я устало.

— Ты чуть не сдох, подселене-е-ец, — протянул гримуар. — Ты потратил почти весь свой резерв на одну примитивную реакцию организма.

— Что за резерв? — спросил я, игнорируя его издевку.

— Энергия. Жизненная сила. Ты как батарейка. Каждое такое вмешательство — это расход заряда. И если ты разрядишься до нуля…

— Что тогда?

— Тогда свет погаснет, — просто ответил гримуар. — И для тебя, и для этого тела. Навсегда.

Слова гримуара отдавались эхом в гудящей голове, смешиваясь с болью в висках.

До этого момента «плата» была не такой значительной: легкое головокружение, секундная слабость — не более того. Я думал, что это побочка от нового навыка, словно крепатура после первой тренировки. Но то, что я испытал сейчас, было совсем другим.

Это не усталость. Это было опустошение. Из меня выкачали не просто энергию, а саму жизненную силу. К горлу подкатывала тошнота, а сердце хаотично стучало.

Я доплелся до кровати и рухнул на подушки, не раздеваясь. Мир качался, комната плыла перед глазами. Даже после того, как я закрыл веки — облегчение не наступило. Я опустил ногу на пол и «заземлился», как когда-то в студенческие годы после особо бурных праздников.

Вывод напрашивался простой: мои способности — это не волшебная палочка, а обоюдоострое оружие. Второй раз такого удара я могу просто не пережить. Эта мысль отрезвляла лучше нашатыря. Нужно быть осторожнее. Учиться, тренироваться, наращивать резерв, о котором говорил гримуар. Иначе в следующий раз спасать меня будет уже попросту некому.

Сон не шел. Я ворочался с боку на бок, пытаясь найти положение, в котором головная боль была бы терпимой. В полузабытьи мне чудились обрывки прошедшей ночи: выстрелы на складе, крик Лизы, холодный голос Ивана в телефоне. Все смешалось в лихорадочный бред.

Лишь под утро, когда первые лучи солнца коснулись штор, я провалился в какое-то подобие дремы.

Проснулся от тихого стука в дверь.

— Громов, мы на работу опаздываем, — донесся голос Лидии.

Я сел на кровати. Голова все еще была тяжелой, но уже не раскалывалась. Тошнота отступила, оставив неприятную пустоту в желудке. Я чувствовал себя выжатым лимоном, но по крайней мере живым.

Добрался до душевой и принял контрастный душ. После него стало немного легче, туман в сознании слегка развеялся. Я надел чистый костюм и спустился вниз. Девушки уже ждали на кухне, одетые и готовые к выходу. Они молчали, но в их взглядах читалось беспокойство.

— Как ты? — нарушила тишину Алиса, подав мне чашку с уже подстывшим кофе.

— Жить буду, — коротко ответил я, отправляя напиток несколькими глотками в желудок. — Поехали.

В офисе нас встретили Андрей и Игорь. Их лица были беззаботными, они травили байки у кулера, но, завидев нас, тут же стали серьезными.

— Доброе утро, Виктор Андреевич, — бодро отрапортовал Андрей. — Лизы что-то нет, — сказал он. — И телефон недоступен.

— На больничном, — ответил я, проходя к столу. — Приболела.

Парни переглянулись, но вопросов не задали.

— Почту разгребли? — спросил я, включая компьютер.

— Так точно, — кивнул Игорь. — Там пара новых вызовов в CRM.

— Отлично. Каждому по делу, собирайтесь и выезжайте. К вечеру жду полные отчеты в системе, как и раньше.

Они кивнули и, подхватив рабочие планшеты, направились к выходу. В кабинете остались только мы втроем.

— Ты серьезно собираешься работать после всего? — спросила Лидия, присев на стул напротив.

— Что вообще случилось? — подключилась Алиса. — Ты так ничего и не объяснил.

Я откинулся на спинку кресла, устало потерев виски. Тишина в кабинете давила. Они ждали ответа, и я понимал, что простым «все нормально» уже не отделаться.

— То, что случилось ночью — это не просто приступ. Это был анафилактический шок. Отек Квинке. Я уже сказал об этом вчера.

Я говорил ровным, почти лекторским тоном, как когда-то объяснял интернам тонкости патологических процессов.

— Судя по всему, они вкололи ей какое-то снотворное. И, видимо, не рассчитали дозу или делали это неоднократно. Организм накопил аллерген, и ночью иммунная система выдала критическую реакцию. У нее начал стремительно отекать зев, гортань. Еще пара минут — и дыхательные пути перекрылись бы полностью.

Я посмотрел на их побелевшие лица.

— Скорая просто не успела бы доехать. Поэтому мне пришлось прибегнуть к тому, что я осваиваю в последнее время.

— Ты хочешь сказать… что магией остановил отек? — тихо, почти шепотом, спросила Лидия. Ее глаза расширились от удивления.

— Я попытался, — я поморщился, вспоминая вчерашнее состояние. — И, кажется, у меня получилось выиграть для нее время, но сам при этом чуть не отъехал. Голова раскалывалась так, словно ее засунули в колокол и били кувалдой.

— Это было безрассудно! — не выдержала Алиса. — Безрассудно, Громов! Мы до сих пор не знаем, как эта чертова связь работает! А если бы ты… умер? Что было бы с нами⁈

Я посмотрел на нее. На эту вспыльчивую, прямолинейную, но такую живую девчонку. Затем перевел взгляд на напряженную, как струна, Лидию.

На губах возникла усталая улыбка.

— Ну не погиб же? — сказал я спокойно, пожав плечами. — Жив, и это главное. А теперь давайте вернемся к работе.

— У тебя что, силы на нее есть? — спросила Алиса, усаживаясь на место Игоря.

— Сил может и нет, но за нас ее никто не сделает. Лидия, сядь пока за рабочее место Андрея. Посмотрите отчеты этих двух раздолбаев за прошлую неделю. Я вроде бы все проверял, но вам лишним не будет, чтобы вникнуть.

Надо написать приставу все же, чтобы нам либо помещение больше выделили, либо хотя бы два стола сюда добавили. А то это никуда не годится.

Пока девушки разбирали текущие документы, я открыл папку с пометкой «Резюме», которые первично отсеял отдел кадров.

Большинство резюме были стандартными: выпускники столичных вузов без опыта, пожилые врачи из провинции, ищущие спокойной жизни у моря. Но два файла привлекли мое внимание.

Первый принадлежал мужчине — Артемию Вениаминовичу Заславскому. Пятьдесят два года. Выпускник Имперской Медицинской Академии, двадцать пять лет стажа в центральном столичном морге, доктор медицинских наук.

Безупречная репутация, солидный послужной список. Идеальный кандидат. Слишком идеальный. Такие специалисты редко переезжают в провинцию без веской причины. Я сделал пометку: «Проверить причину ухода».

Второе резюме было от женщины. Ольга Сергеевна Воронцова. Тридцать три года. Закончила медицинский факультет местного университета с отличием. Десять лет работы в городской больнице, последние пять — заведующая патологоанатомическим отделением.

Я написал письмо в отдел кадров, чтобы они выслали приглашение на собеседование со мной. Мне хотелось лично убедиться в их навыках, может быть даже провести совместное вскрытие.

Рабочий день пролетел незаметно. К вечеру вернулись Андрей с Игорем, сдали отчеты и, попрощавшись, отправились по домам.

— Поехали, — сказал я, выключая компьютер. — Нас ждет еще одно мероприятие.

Дорога к особняку Рихтеровича была уже знакомой. Я думал о предстоящей тренировке, о том, как заставить уставшее тело работать на пределе.

Нас встретил тот же дворецкий и провел на задний двор. Феликс Рихтерович уже ждал. Сегодня он был одет в строгий тренировочный костюм, а на его лице застыло выражение сосредоточенности.

— Опаздываете, Громов, — сказал он вместо приветствия. — Три минуты. За это двадцать дополнительных отжиманий.

Я молча кивнул, переоделся в спортивный костюм, быстро размялся, после чего принял упор лежа. Тренировка началась без предисловий. Рихтерович гонял меня до седьмого пота. Он заставлял повторять базовые стойки и перемещения до тех пор, пока мышцы не начинали гореть огнем. Ставил передо мной зеркало и заставлял смотреть на свои ошибки, комментируя каждое неверное движение.

— Вес на задней ноге! Корпус разверни! Руку не опускай! Ты не мешок с картошкой, а фехтовальщик! Двигайся!

После часа мучений с техникой он наконец дал мне рапиру.

— Теперь бой. Но не на выживание, а на технику. Твоя задача не просто отбиваться, а делать это правильно. За каждый пропущенный укол десять приседаний.

Следующие полтора часа превратились в ад. Он атаковал легко, играючи, находя бреши в моей защите снова и снова. Я приседал, отжимался, снова вставал в стойку и снова получал болезненные уколы в плечо, бедро, предплечье.

Мое тело покрылось синяками, но я терпел. С каждой минутой я чувствовал, как мышечная память Громова просыпается, как движения становятся точнее и быстрее. Я начал не просто реагировать, а предугадывать его атаки, встречать их правильным парированием

— Неплохо, — сказал Рихтерович, когда я, тяжело дыша, опустил рапиру. — Для второго раза просто отлично. В тебе есть стержень, Громов. И упрямство. Это хорошее качество для бойца. До среды. И не опаздывать.

Я молча кивнул, чувствуя, как по всему телу разливается приятная боль и глубокая усталость. Это была правильная усталость, которая приносила удовлетворение, но от этого не менее болезненная.

В больницу мы приехали уже затемно. Городская больница встретила нас запахом хлорки и тишиной. Мы быстро нашли палату Лизаветы. Девушки остались в стороне, чтобы не маячить и не тревожить. Она лежала в одноместной палате, подключенная к капельнице.

Лиза не спала. Увидев меня, слабо улыбнулась.

— Пришел, — ее голос был тихим, но уже более уверенным.

— Как ты? — спросил я, присаживаясь на стул у кровати.

— Будто по мне проехал каток, — ответила она. — Врачи говорят, сильная аллергическая реакция. Спрашивали, что я ела или принимала. Я ничего не помню. Все, как в дурном сне. Какие-то лица, постоянная качка… представляешь, мне казалось, что меня похитили…

Она нахмурилась, явно пытаясь собрать рваные обрывки воспоминаний.

— Это был бред, наверное… Словно во сне. Я помню, как меня куда-то несли, потом тряска как в старом фургоне. Слышала голоса… мужские, сердитые. Ругались о чем-то… А потом… был какой-то хлопок. Громкий. Как выстрел… — она посмотрела на меня широко раскрытыми, испуганными глазами. — Мне казалось, я слышала твой голос в том числе. Очень близко.

— Наверное что-то в алкоголе было из «Эйфории».

— Не знаю… — сказала она. — Я помню, как мы ехали к тебе домой, а потом все как в тумане.

Я смотрел на нее, ощущая, как внутри медленно разжимается узел. Дурман снотворного, стресс, гипоксия во время отека — все это смешалось в ее сознании в один сюрреалистический кошмар, лишенный деталей и конкретики. Она помнила ощущения, но не факты.

Хорошо.

Чем меньше она помнит, тем лучше. Для нее меньше травмы. Для меня — меньше вопросов. Ей не придется рассказывать ни про Ивана, ни про снайперов на крыше, ни про то, что ее жизнь висела на волоске не один раз за эту ночь. Официальная версия про аллергию была чистой и простой.

Пусть это и останется для нее дурным сном. Так будет проще для всех.

— Спасибо, что вызвал скорую, — сказала Лизавета, ее взгляд был прикован ко мне. — Врачи сказали, еще бы несколько минут, и…

— Все хорошо, — перебил я. — Главное, что ты жива. Отдыхай, набирайся сил.

Я взял ее руку в обе свои и мягко погладил по кисти.

— Спасибо, — сказала она еще раз.

— Доброй ночи, — отозвался я и направился к выходу.

Я не стал долго рассиживаться — видел, что ей еще трудно говорить. Сейчас наблюдение медиков, лечение и отдых — лучшее лекарство.

Домой вернулись тоже почти к одиннадцати ночи. И не успел я переступить через порог, как я услышал звук уведомления на телефоне.

«Мы кое-что узнали у этих ребят. Заскочи ко мне после работы».

«Заеду утром».