Глава 23

Смотреть остальные тела не имело смысла. Я уже видел главное — того, кто командовал бойней. Того, кто лично застрелил Сальву. Остальные были исполнителями, безликими фигурами в балаклавах. Но главарь показал своё лицо. Либо по самоуверенности, либо потому, что считал Сальву достойным увидеть, кто именно его убивает. Месть в глазах убийцы требовала персонализации.

Проблема была в другом. Как передать эту информацию Гриму? Я не мог прийти и сказать: «Знаешь, я заглянул в душу твоего покойного товарища и увидел, кто его пристрелил».

Это фактически можно было приравнять признанию в использовании оккультных практик, потому что… а как иначе я мог заглянуть в его душу, не имея возможности контактировать с психеей?

И как не взгляни, а это — прямая дорога в застенки Инквизиции. Корней, конечно, теперь уже в курсе моих способностей, но это он один. СБРИ, руководство «Щита», капитан Соколов — все они видят во мне только коронера. Компетентного, въедливого, но обычного врача. И по совету Корнея и собственному пониманию ситуации мне отнюдь не хотелось, чтобы это вышло за рамки.

Значит, нужно было подать информацию так, чтобы она выглядела результатом логического анализа. Зацепки. Улики. Версия, которую можно обосновать без упоминания магии.

Я прокручивал варианты, подбирая формулировки: «в ходе осмотра тел и анализа обстоятельств преступления были установлены признаки, указывающие на участие лиц, что были способны подготовить и организовать налет». Слишком расплывчато. «Характер ранений и поведение убийц говорит о профессиональной военной подготовке». Банально. Любой следователь мог это сказать.

Хотя последний вариант… Последний вариант неплох, если подумать над ним более глобально. Например, намекнуть Гриму, что характер нападения и ранения указывают на профессионалов. И спросить: «я знаю, что у вас врагов пруд пруди, но не было ли, совершенно случайно, здесь кого-то такого же опытного, как вы? Или кого-то, кто хорошо вас знал и конкретно про это место. Может быть кто-то из отставников?».

Да. Хорошо. Я строю предположение, размышляю, а не утверждаю. И таким образом я могу натолкнуть Грима на мысль про тех, кого выгнали из ЧВК «Щит Империи».

Я вывернул руль и заехал на нашу улицу. Дом встретил привычной темнотой. На часах без пяти полночь. Девушки молча вышли из машины. Лидия выглядела задумчивой, а Алиса немного бледной. Видимо, моё поведение в морге их впечатлило.

Поднявшись в кабинет, я достал телефон. На экране висело непрочитанное напоминание о пропущенной тренировке. Я снова тяжело вздохнул. Время утекало песком сквозь широко расставленные пальцы, тренировок оставалось все меньше, а навыки хоть и просыпались, но настолько неторопливо, что я с трудом представлял, как смогу победить старого имперского фехтуна только молодецкой удалью и умением держать шпагу.

Я быстро набрал сообщение:

«Прошу прощения, только добрался домой. Был плотный рабочий день, не смог освободиться вовремя».

Отправил. Телефон отложил на стол, после чего прошёл в ванную и умылся холодной водой. Лицо в зеркале смотрело на меня усталыми глазами. Мое лицо. Прошло не так много времени, а, честно признаться, уже и не вспомнил бы досконально, как выглядел в прошлой жизни. Ничего, пожалуй, кроме одежды судмедэксперта, цвета волос и глаз.

Я отбросил эту рефлексию прочь. Нужно было ложиться спать. Завтра предстоял долгий день. Вскрытия. Отчёты. Разговоры с полицией.

На столе завибрировал телефон. Я вернулся, взял его, нажав на клавишу блокировки — пришло сообщение от Рихтеровича.

«Я в курсе происшествия в Приморске. Не беспокойтесь, наказывать за пропуск не буду. Доброй ночи».

Я хмыкнул. Ну, спасибо, учитель, за великодушие. Не будете ставить двойку за прогул. Что ж, меня радовало, что Феликс понимает, что работа коронера не терпит жёсткого графика. Смерть не ждёт, пока закончишь тренировку.

Сбросив пиджак и расстегнув ворот рубахи, я сел за стол, раскрыв гримуар. Тот в своею очередь подозрительно молчал. Я полистал его немного, затем выделил полчаса практики. Концентрация. Визуализация энергетических потоков. Рутина, которая помогала мне развиваться.

В свете последних событий мой «резервуар» еще не восстановился полностью, но я ощущал, как постепенно силы возвращаются. Это радовало.

Когда закончил, было ближе к часу ночи. Я принял душ, после чего распластался на кровати и мгновенно уснул.

Утро началось с будильника, пробившегося сквозь остатки сна как ледяная игла. Я встал, оделся, спустился вниз. Девушки уже сидели на кухне и пили кофе. Лидия смотрела новости по небольшому телевизору, Алиса ковырялась в телефоне. Обычное утро. Почти нормальное.

— Поехали, — коротко бросил я.

Через полчаса мы были в прозекторской. Воронцова уже ждала, одетая в рабочий халат, с собранными волосами под шапочкой и сосредоточенным выражением лица. Она кивнула мне на входе.

— Виктор Андреевич мне сообщил, что сегодня будет плотное утро.

— Пятеро, — подтвердил я. — Огнестрельные и ножевые ранения. Групповое убийство.

Она вздохнула.

— Понятно. Начнём с первого?

Я кивнул.

— Естественно, но сначала я вызову санитаров, потому что тягать мы их с вами не будем.

Подойдя к стационарному телефону на рабочем столе, я набрал регистратуру и вызвал двух санитаров, которые пришли уже через пять минут.

— Этого первым, — указал я на номер камеры. — И далеко не уходите. У нас их пятеро.

— Мы в курсе, — вздохнул один и потянулся в пояснице.

Они открыли камеру с шипением, переложили тело на каталку и подвезли к секционному столу, где переложили и вытянули из черного мешка.

Воронцова подошла к нему и откинула простыню. Передо мной лежал Бык, которого я узнал по видению — массивный мужчина с широкой грудной клеткой и руками, похожими на лопаты. Половина его черепа была разворочена выстрелами.

— Мужчина, возраст примерно тридцать пять-сорок лет, — начала Воронцова, включая диктофон. — Телосложение атлетическое, масса тела около ста десяти килограммов. Множественные огнестрельные ранения головы и туловища.

Я встал рядом, наблюдая. Она работала чётко, профессионально. Разрезы скальпелем. Вскрытие грудной полости. Извлечение органов. В том, что она эксперт, я успел убедиться еще в первый раз, но все равно следил за каждым её движением, мысленно сверяя с тем, что видел в видении Сальвы.

— Причина смерти — массивная черепно-мозговая травма, — констатировала Воронцова, осматривая разрушенные ткани мозга. — Огнестрельное ранение, нанесённое с близкого расстояния. Калибр предположительно девять миллиметров. Входное отверстие в области правого виска, выходное — в левой теменной области. Смерть наступила мгновенно.

Я кивнул. Всё совпадало. Бык был убит очередью после того как убили Чижа. Он еще пытался перевернуть стол, но не успел.

Мы перешли к следующему телу. Чиж. Молодой парень, худощавый, с длинными пальцами. Его грудь и живот были изрешечены пулями и ножевыми ранениями.

— Множественные колото-резаные раны в области грудной клетки, — говорила Воронцова, осматривая повреждения. — Не менее восьми ударов. Глубина ранений — от восьми до двенадцати сантиметров. Повреждены лёгкие, сердце, печень. Характер ранений говорит о том, что они наносились уже после огнестрельных ранений. Посмертно или в агональном состоянии.

Я видел это. Видел, как один из убийц методично всаживал нож в грудь Чижа, уже не способного сопротивляться. Ярость, садизм или просто желание убедиться, что жертва мертва?

Третье тело. Четвёртое. Пятое. Воронцова работала без остановок, её голос звучал ровно, почти монотонно. Я слушал, записывал, сверял. Все выводы совпадали с тем, что я знал.

Когда закончили, было уже за полдень. Воронцова сняла перчатки, устало потерла переносицу.

— Заключение однозначное, — сказала она. — Убийство. Групповое. Судя по характеру ранений и их локализации — нападение было внезапным, жертвы не ожидали атаки.

— Спасибо, — кивнул я. — Я передам информацию следствию.

Я вышел из прозекторской, на ходу доставая телефон. Первым делом урядники Китов и Дюбов. Официальное уведомление. Потом Грим.

Открыв почту, я набрал сообщение и выбрал двух адресатов: Китов и Дюбов.

«Вскрытие завершено. Причина смерти всех пяти жертв — огнестрельные и ножевые ранения. Убийство. Подробный протокол направлю в течение часа, но одно могу сказать точно — это сделано профессионалами».

А теперь самое сложное. Грим. Я открыл мессенджер с шифрованием, который мы использовали для связи. Набрал текст, тщательно подбирая слова:

'Осмотр завершен. Заключение по всем пяти телам: насильственная смерть в результате множественных огнестрельных и/или колото-резаных ранений. Характер нанесения повреждений (группировка выстрелов, локализация ножевых ранений в проекции жизненно важных органов) свидетельствует о высокой степени подготовленности и специфических навыках нападавших.

Субъективно-ориентировочная оценка: действия преступников несут признаки показательной казни и/или личностного характера. Это предположение основано на избыточности причиненных повреждений, значительно превышающих необходимые для летального исхода.

Наблюдается паттерн, указывающий на возможное наличие у нападавших выраженных садистских наклонностей или психопатологического расстройства личности, характеризующегося отсутствием эмпатии и получением удовлетворения от акта насилия.

Рекомендую в ходе оперативно-розыскных мероприятий обратить внимание на лиц с установленным психиатрическим анамнезом или ранее проявлявших склонность к немотивированной агрессии, особенно в профессиональных или смежных с погибшими кругах'.

Перечитал. Звучало нейтрально, как вывод, основанный на анализе, а не откровение ясновидца. Но при этом я дал наводку. Хорошую наводку, с которой, как мне кажется, если провести нужные параллели, можно напасть на нужный след.

Я нажал «отправить».

Всё, что мог, я сделал. Теперь дело за Гримом. В его профессиональных качествах я успел убедиться, как и в навыках Фауста. Оставалось надеяться, что котелки у них варят хорошо не только в области тактики и пострелушек.

Я шмыгнул носом. С другой стороны, был еще их руководитель, и Грим обещал мне возможность с ним поговорить. И на всякий случай мне следует намекнуть и ему и заодно заручиться поддержкой в поимке этих ряженых клоунов, что ходят ко мне по ночам и распинают эльфов возле инквизиторских поместий.

Когда мы вышли из прозекторской, день уже перевалил за полдень. Серые, набухшие дождем тучи, висели низко над городом, придавая всему какой-то меланхоличный и унылый оттенок.

Мы приехали в офис. В новом кабинете никого не было. Столы пустые, моноблоки погашены. Даже привычного гудения кулера не было слышно.

— Никого? — удивилась Алиса, оглядываясь.

— Наверное, все на выездах, — сказал я, проходя к своему месту. Главное, чтобы не случилось ничего экстраординарного. С меня пока что хватит. Нужно было разобраться с тем, что накопилось, а накопилось немало.

Я опустился в кресло, которое со скрипом приняло мой вес. Только палец лег на кнопку включения компьютера, как на селекторе, стоявшем на краю стола, замигала красная лампочка. Короткий, настойчивый сигнал. Докучаев.

Я нажал на кнопку ответа.

— Громов.

— Читал вчерашнюю заявку с ЧВКшниками, — голос Пристава был ровным, но в нем слышалась стальная подложка. — Что там за побоище было?

Я откинулся на спинку кресла, глядя в окно. Что-то устал я повторять одно и то же.

— Мне кажется, какая-то расправа, — сказал я, подбирая слова, чтобы передать суть, не вдаваясь в лишние, опасные детали. — Сомневаюсь, что так просто, без подготовки, можно было бы уложить пять опытных вооруженных бойцов. Возможно, какие-то терки между своими.

— А что по вскрытию? — он не стал комментировать мои догадки.

— Воронцова сегодня сделала заключение, в течение получаса будет на вашей почте, — ответил я. — Она хороший эксперт. Очень хороший. Я был с ней, все смотрел. Ни одной ошибки, ни одного неверного вывода. Ее можно спокойно утверждать как штатного сотрудника.

Я сделал это намеренно. Мне нужен был надежный, компетентный человек в морге, и она была именно такой, за кем мне не нужно будет переделывать работу, как за двумя моими шалопаями, которые даже правильный разрез сделать не могут.

— Ясно, — сказал Докучаев после короткой паузы. — Жду отчет. А по нашему вопросу, что вчера обсуждали… — его голос стал тише, — я сделал все что мог. Уже должны были дать новости в газетах и по всем каналам. Следи за реакцией.

— Спасибо, Евгений Степанович. Буду наблюдать.

Он положил трубку. Красная лампочка на селекторе погасла.

А вот теперь мне стало интересно, как дела обстоят с остальными.

Пальцы быстро забегали по сенсорному экрану телефона, находя в контактах знакомый черный крест. Гудки.

— Что стряслось? — голос Корнея в трубке был сонным и слегка раздраженным. Видимо, я прервал его послеобеденный отдых.

— Это я должен у тебя спрашивать, как твое драгоценное здоровье, — съязвил я. — Лекарства принимаешь? Капельницу поставили? А то, может, медсестру позвать?

— Очень смешно, — пробурчал он, но я слышал в его голосе нотки облегчения. — Так что хотел-то?

— По делу. Узнать, как успехи с нашим «вбросом». Получилось запустить волну?

Корней хмыкнул.

— Получилось? Виктор, да ты, кажется, немного перестарался. Я тут утром новости листал, пока мне завтрак несли. Помнишь, ты сказал, что новость должна верещать из каждого утюга?

— Ну.

— Ну вот так и получилось. Буквально, — в его голосе звучала смесь восхищения и легкой оторопи. — Такого информационного шторма я не видел с тех времен, когда… да хрен знает когда!

Брови сами поползли вверх, а мне оставалось только удивленно моргать.

— Дэ?

— Дэ, — перековеркал меня инквизитор. — Сам посмотри. А пока что давай, на связи.

Я положил трубку, ощущая, как на губах расползается улыбка. Открыв браузер на моноблоке, я вбил в поисковую строку свою фамилию. Результаты высыпались на меня как лавина.

Это был не просто шторм. Это было цунами.

Первыми шли ссылки на солидные имперские издания местного завоза. «Феодосийский Вестникъ»: «СЕНСАЦИЯ В ДЕЛЕ О ПОХИЩЕНИИ: КОРОНЕР ГРОМОВ ЗАЯВЛЯЕТ О НАЛИЧИИ КЛЮЧЕВОЙ УЛИКИ!». «Крымский Телеграфъ»: «ЗАГОВОР БУДЕТ РАСКРЫТ? ИСТОЧНИК В СЛЕДСТВИИ СООБЩАЕТ О ПРОРЫВЕ».

Ниже россыпь сайтов помельче. Городские порталы, блоги, форумы. Заголовки становились все более кричащими, почти истеричными. «ГРОМОВ ЗНАЕТ ИМЕНА УБИЙЦ!», «ТАЙНА ПРОКЛЯТОГО ЛЕСА БЛИЗКА К РАЗГАДКЕ!», «КОРОНЕР ВЫШЕЛ НА СЛЕД СЕКТЫ САТАНИСТОВ!».

А потом я открыл «Импер-Тьюб» и утонул в потоке информации.

Десятки коротких, смонтированных на коленке роликов. Молодые, горящие энтузиазмом блогеры, пересказывающие слухи с видом экспертов. Бывшие полицейские, дающие «авторитетные» комментарии. Домохозяйки, делящиеся «инсайдерской информацией», полученной от троюродной сестры двоюродного деда, брат которой тестю зятем приходится у уборщицы из Коронерской службы.

И все они, от мала до велика, мусолили одну и ту же тему, строя самые безумные теории о том, что же такого мог узнать наш коронер, который еще недавно носа не высовывал и закрывал дела по щелчку пальца за звонкую монету.

Да уж, сказать, что я перестарался — ничего не сказать. Тут и вправду получилось слишком шумно, но от того не менее действенно. Они точно вылезут. Я почему-то был в этом уверен.

— Ты только посмотри, — Алиса, сидевшая напротив, повернула ко мне свой планшет. На экране была открыта лента «Имперграмма». — Все паблики как с цепи сорвались.

— В «Импер-Токе» то же самое, — подхватила Лидия, не отрываясь от своего смартфона. — Короткие ролики, теории, расследования… Хэштег #ГромовЗнаетПравду уже вышел в топ-три по всему Южному округу.

— Отлично, — сказал я, глядя на то, как девушки погрузились в этот информационный хаос. — Только скажите мне одно.

— М? — они обе оторвали взгляды от гаджетов и посмотрели на меня.

— А работать кто будет?

Они переглянулись, затем обе фыркнули как кошки, на которых попала вода.

Остаток дня погряз в обычной рабочей рутине. Я проверял CRM-ку, отслеживая комментарии подчиненных, и периодически поглядывал на новости.

Информационный шторм, который мы подняли, продолжал бурлить, словно нужник, в который забросили дрожжей.

Телефон на моем столе зазвонил внезапно. Головы девушек как по команде, повернулись в мою сторону. Я бросил взгляд на экран. «Номер не определен».

Сердце пропустило удар, а затем забилось ровнее, но чаще. Внутри все собралось в тугой, холодный узел.

Так быстро? Неужели они настолько нервные? Или настолько глупые? Думал, им понадобится хотя бы день, чтобы проанализировать информацию, попытаться пробить источники, а они уже вышли на меня. Но зачем? Чтобы пригрозить? Потребовать встречи?

Быстро вы купились, господа культисты.

Я поднял трубку. Мой голос, уверен, прозвучал абсолютно спокойно.

— Громов.

— Виктор Андреевич, рад вас слышать! Это Вяземский!

Голос в трубке был до смешного бодрым, полным энтузиазма. Я на мгновение замер, пытаясь сопоставить имя и интонацию.

Вяземский? В памяти всплыл образ с приема у Муравьевых — мужчина с козлиной бородкой и в круглых очках. Психиатр… психотерапевт? Я не смог вспомнить, кто он конкретно. Точно помнил, что коллекционер античных монет и один из тех, кто был с нами на той злополучной охоте. Какого черта ему от меня надо?

— Слушаю вас, Арсений… — я запнулся, пытаясь вспомнить его отчество. Память предательски молчала. — Романович… — добавил я неуверенно.

Угадал? Не угадал?

— Романович! — весело подхватил он, ничуть не обидевшись. — Виктор Андреевич, голубчик, я тут читал новости и просто не мог пройти мимо! Ужасно заинтересовался вашим делом! Это ведь тот самый случай, что мы тогда в лесу нашли, не так ли?

А ему-то нахрена знать? Я ощутил, как все мое тело напряглось.

— Допустим, — ответил я осторожно. — А вам зачем?

— Не поверите! — голос Вяземского звенел от неподдельного, почти детского восторга. — Я как раз сейчас работаю над очередной научной работой! Монография о психологии сектантства, понимаете? Об одержимых оккультизмом людях, о влиянии ритуалов на сознание! И ваше дело — это же просто подарок судьбы! Чистейший, хрестоматийный случай! Мне бы очень пригодились ваше мнение и заключения в качестве ссылочных материалов. Может, мы могли бы встретиться? Пообщаться? Я бы вас не отнял много времени, честное слово!

А-а-а. Точно. Психоаналитик, вот он кто. Помню же, что что-то в этой области, но за последние дни столько всего и всех подряд, что я скоро жареное с мягким путать начну.

Я молчал, взвешивая его предложение. С одной стороны — распыляться на всякие встречи мне сейчас было не с руки. С другой — он был вхож в высшие круги. Он знал всех. Аристократы — самый лучший источник сплетен и слухов. Возможно, он, сам того не зная, сможет натолкнуть меня на какую-то мысль или дать зацепку. К тому же, отказать ему в такой «невинной» просьбе было бы странно.

— Да… — я замешкался, делая вид, что проверяю свое расписание. — Можно, в общем-то. Но не сегодня. У меня все забито.

— Конечно-конечно! Какие вопросы, Виктор Андреевич! — его голос сочился благодарностью. — Когда вам будет угодно?

Я прикинул в уме. Завтра пятница, тренировка. Не до него. Значит…

— В субботу, думаю. До нее все расписано.

Да, суббота нормально. Утром разберусь с ним, а вечером можно будет и Лизавете время уделить.

— Хорошо! А на который час? — он был так настойчив, словно боялся, что я передумаю.

— Давайте на десять утра. В моем кабинете здесь, в службе.

— Договорились! Виктор Андрее-е-евич, — он протянул мое имя-отчество с особым удовольствием, — буду безмерно рад нашей встрече и вашей неоценимой помощи в моей скромной работе! Всего доброго!

Он положил трубку. Я остался сидеть, глядя на телефон. Мозгоправ, причем настолько непробиваемый в своей работе, что его хлебом не корми, дай только возможность в чужой психике поковыряться.

Рабочий день закончился так же, как и начался — серо и без происшествий, если не считать вскрытие пятерых молодых мужчин происшествием. Мы ехали домой, а по радио играла какая-то ненавязчивая мелодия. Я ее даже не слушал.

Когда мы свернули на нашу улицу, я заметил его издалека. Темная, неподвижная фигура у ворот. Он просто стоял под дождем, прислонившись к каменному столбу, словно был его неотъемлемой частью. Не прятался, не суетился. Просто ждал.

Сначала я было подумал, что это снова тот посланник от оккультистов, но тот был весь в черном. А у этого было что-то такое, что выдавало его причастие к какой-то службе. Из коммунальщиков, что ли?

Я плавно затормозил, не доезжая до ворот нескольких метров. Фары выхватили из сумрака мужчину в простом непромокаемом плаще с низко надвинутым на глаза капюшоном. Лица не было видно.

— Сидите в машине, — бросил я девушкам, заглушив двигатель.

Я вышел. Холодный ветер тут же трепанул полы пиджака. Капли дождя лениво стекали по лицу. Он не двинулся с места, пока я не подошел почти вплотную.

— Вы Громов? — спросил он слегка дрожащим голосом, стуча зубами от холода.

— Я Громов.

Он молча протянул мне плотный, тяжелый конверт из дорогой бумаги.

— С-ск-каз-зали п-перед-дать л-лично в-в р-руки.

Я взял письмо. Оно было прохладным и чуть влажным от дождя. На обратной стороне — капля темно-красного сургуча с оттиском, который я не стал рассматривать.

Двадцать первый век на дворе. Какие, святые угодники, могут быть письма? По электронной почте нельзя все сбросить, что ли? Эта аристократическая тяга к архаизмам начинает утомлять.

— Спасибо, — сказал я и, не глядя, сунул конверт во внутренний карман пиджака.

Посыльный посмотрел на меня с нескрываемым удивлением. Он явно ожидал другой реакции — что я начну тут же, под дождем, вскрывать письмо, что на моем лице отразится волнение или хотя бы любопытство. Но я просто убрал его, словно это была очередная рекламная листовка. Он пожал плечами, развернулся и так же беззвучно растворился в ночном тумане.

Я открыл ворота, сел в машину и заехал во двор.

Девушки, не сговариваясь, разулись и направились на кухню. Я слышал, как зазвенела посуда, как включилась вода. Рутина. Я снял мокрый пиджак, повесил его на вешалку в коридоре, чувствуя, как плотный конверт давит на грудь, но доставать его не стал. Не сейчас.

— Так что там за письмо? — голос Алисы донесся с кухни, когда я вошел. Она стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле, а Лидия нарезала овощи для салата.

Я тяжело вздохнул. Они не отстанут. Я прошел в коридор, вытащил из кармана пиджака этот привет из прошлого и вернулся на кухню. Повертел его в руках. И только сейчас мой взгляд упал на сургучную печать.

На темно-красном воске был оттиснут герб. Четкий, до мелочей проработанный. Серый волк, стоящий на вершине скалы., а над ним грозовая туча, из которой бьет молния.

Герб рода Громовых.

В тот же миг мир исчез.

Это не было похоже на прежние видения. Это был не укол, а удар кувалдой. Невралгический шторм, пронесшийся по всем синапсам, выжигая их. Спазм, скрутивший тело, выгнувший спину. Я схватился за столешницу, чтобы не упасть, но пальцы не слушались. Перед глазами плясали черные пятна, а в ушах стоял оглушительный гул, будто не в колокол кувалдой ударили, а прямо мне по голове.

Картинки. Они были не просто воспоминаниями. Они были реальностью, в которую меня швырнуло без всякого предупреждения.

…Парадный вход огромного столичного особняка. Не дождь — ледяная крупа, которая сечет по лицу. И холоднее этой крупы взгляд отца. Его лицо, обычно спокойное и властное, перекошено гримасой ярости. Он тычет пальцем в брошенные на мраморный пол саквояжи. И его крик, каждое слово которого словно удар хлыста: «Ты — позор рода Громовых. Вон. Чтобы духу твоего здесь не было».

Тяжелая дубовая дверь захлопнулась, отрезая не просто от дома. От жизни.

— Громов!

— Виктор!

Женские крики пробивались сквозь гул как далекие, искаженные сигналы. Я с трудом разлепил веки. Кухня. Я стоял, вцепившись в столешницу, а девушки, бледные и испуганные, были рядом.

Я скрипнул зубами, заставляя себя выпрямиться. Боль в голове была чудовищной.

— Все в порядке, — прохрипел я, снова беря конверт в руки. Пальцы едва слушались. — Просто что-то… спину прострелило и в голову отдало.

Они переглянулись. Во взгляде Алисы читалось неприкрытое беспокойство, а вот Лидия смотрела с подозрением.

— Ну тебе ж не пятьдесят лет, чтобы так спину прихватывало, — заметила Алиса.

Я пожал плечами, и это простое движение отозвалось новой вспышкой боли, которая прошла от затылка до поясницы.

— Бывает.

Я оперся на стол. В голове все еще мелькали обрывки чужой, но теперь уже такой болезненно моей жизни. Детство в столичном огромном доме. Редкие, сдержанные похвалы отца. Юность. Бунт. Попытки доказать, что я — не просто тень великого рода, а самостоятельная личность. Но причина… причина изгнания оставалась заблокированной. Словно мозг этого тела сам поставил защитный барьер на самом травмирующем воспоминании.

Поддев лезвием кухонного ножа край сургуча, я вскрыл письмо и почувствовал, как руки мелко дрожат.

Почему я дрожу? Я проанализировал собственную реакцию. Это не моя семья. Это чужие мне люди. Их история, их боль — это не мое. Так что это за чувство? Этот холод в животе, это учащенное сердцебиение? Неужели память тела способна на такое?

Я сел за стол, чувствуя, как подкашиваются ноги. Развернул плотный лист бумаги. Витиеватый, каллиграфический почерк, каждая буква выведена с аристократической точностью.

«Сын».

Я усмехнулся. Криво, безрадостно. Внутри, в той части сознания, что принадлежала Алексею, поднялась волна злой иронии. Сын, значит? А не ты ли отрекся от него и сослал к черту на кулички? Не ты ли захлопнул перед ним дверь, вычеркнув из своей жизни?

Я опустил взгляд ниже.

'Нужно поговорить. Приезжай в Москву.

Андрей Иванович Громов'.

Конец 3 Книги

Четвертая книга — https://author.today/reader/499582