Глава 22

На этот раз это не были рваные, смазанные обрывки, как раньше. Картина была объемной, четкой, наполненной звуками, запахами, ощущениями. Словно я не просто смотрел чужое кино, а стал его главным героем, проживая последние мгновения его жизни с пугающей реалистичностью. Гримуар был прав — навык рос с каждой такой вылазкой в чужую память.

…Запах. Первое, что ударило в сознание. Запах старого дерева, дешевого табака и жареной рыбы. Не тот изысканный аромат, что царил в «Мышлен», а простой, честный, мужской запах, который бывает только в таких местах, где собираются люди, чья жизнь — это работа и риск. Таверна «Морской Волк» была не просто заброшенным кабаком. Она была их убежищем. Местом, где можно было сбросить с себя груз имперской формы и протоколов, перестать быть бойцами элитного ЧВК и снова стать просто мужиками.

Я сидел за столом, и мои руки — его руки — сжимали запотевшую кружку с пивом. Руки были сильными, покрытыми сетью старых шрамов и мозолей. Руки человека, который привык держать оружие.

— … и я ему говорю, Сальва, — густой бас, принадлежавший здоровяку напротив, которого, как я понял, звали Бык, — «Ты, сынок, сначала научись автомат от швабры отличать, а потом уже будешь мне про тактику боя в городских условиях рассказывать».

За столом грохнул дружный, грубый смех. Я тоже смеялся. Искренне, от души. Я чувствовал, как напряжение, скопившееся за последнюю командировку, уходит, растворяясь в хмельной легкости и простом мужском товариществе.

Мы сидели впятером. Я — Сальва, командир этой небольшой группы. Рядом Бык, наш тяжелый пулеметчик, гора мышц с добрыми, почти детскими глазами. Напротив Чиж, молодой, вертлявый парень, наш снайпер и радист, который не замолкал ни на минуту, травя байки. Чуть поодаль, у барной стойки, возились еще двое — Серый и Чума, наши штурмовики, братья-близнецы, молчаливые и похожие друг на друга, как две гильзы одного калибра.

Они спорили вполголоса, кто сегодня будет мыть посуду, а мы с Быком и Чижом резались в карты. Простая, дурацкая игра в «подкидного», где на кону стояло не что иное, как честь и право не убирать за собой.

— Сальва, твой ход, — толкнул меня в плечо Чиж.

Я бросил на стол пару шестерок.

— Вот и отбивайся, — усмехнулся я.

Чиж недовольно засопел, перебирая свои карты.

— Да чтоб тебя… — пробурчал он, но тут же его лицо озарила хитрая улыбка. — А вот так!

Он с триумфом шлепнул на стол козырного туза. Бык снова загоготал, ударив кулаком по столу так, что кружки подпрыгнули.

— А вторую шестерку кто бить будет, а? Давай-давай, не хитри!

В этот момент в тяжелую дубовую дверь постучали. Коротко, настойчиво. Три резких, отчетливых удара.

Мы замерли. Смех оборвался на полуслове. В таверне стало тихо, только ветер завывал за окном, да где-то в углу капала с прохудившейся крыши вода. Кто мог прийти сюда, в эту глушь, да еще и посреди ночи? Местные знали, что в «Морской Волк» лучше не соваться. Это наша территория.

— Чиж, — сказал я, и мой голос прозвучал в тишине непривычно твердо. — Пойди глянь, кто там.

Чиж, мгновенно посерьезнев, кивнул. Он бесшумно поднялся из-за стола и, на ходу вытаскивая из-под куртки пистолет, двинулся к двери. Остальные тоже напряглись. Бык отодвинул свой стул, его рука легла на рукоять тяжелого армейского ножа на поясе. Близнецы у бара замерли, превратившись в два неподвижных изваяния.

Я видел, как Чиж подошел к двери. Он не стал смотреть в глазок, просто одним резким движением поднял тяжелый засов.

И в следующее мгновение дверь распахнулась, а мир взорвался.

Грохот выстрелов, слившихся в один непрерывный, оглушительный вой, ударил по ушам. Чиж, стоявший в проеме, дернулся, словно его ударило током. Его тело прошила очередь, отбросив назад. Он рухнул на пол, так и не успев поднять свой пистолет.

Я ощутил первый удар — жгучий, резкий, как укус раскаленного железа. Пуля вошла в плечо, разрывая мышцы. Потом еще один, в бок. Боль обожгла, заставив выронить карты из рук.

Я видел, как Бык, ревя от ярости, опрокинул стол, пытаясь создать укрытие, но было поздно. Вторая очередь, ударившая из разбитого окна, снесла ему полголовы. Он рухнул, как подкошенное дерево.

Близнецы у бара успели среагировать. Они открыли ответный огонь, их пистолеты яростно залаяли в тесном пространстве. Но их было всего двое. Против… скольких? Пятерых? Десятерых? Я не видел. Я только слышал, как пули свистят над головой, выбивая щепки из стен, как со звоном разлетаются бутылки за барной стойкой.

Я попытался подняться, отойти к бару, чтобы перепрыгнуть через стойку и укрыться, но спину снова пронзили множество выстрелов. Ноги подкосились, и я упал на колени. Мир качнулся. Я видел, как Серый, один из близнецов, получив ранение в ногу, упал, но продолжал стрелять, прикрывая отход брата. Как Филин, отстреливаясь, пытался дотащить его до задней двери, в кладовку.

Но их настигла очередь. Они упали вместе, всего лишь в нескольких шагах от спасения.

Я ничего не мог сделать. Боль была невыносимой, тело не слушалось. Попытался дотянуться до кобуры на поясе, но в грудь влетела еще одна пуля. Дыхание перехватило. Я завалился набок, чувствуя, как жизнь утекает из меня вместе с горячей, липкой кровью.

В дверном проеме появились силуэты. Темные, безликие, в балаклавах и тактической форме. Один из них подошел ко мне. Его шаги были спокойными, неторопливыми. Он не боялся. Он был хозяином положения.

Неприятный чавкающий звук привлек мое внимание. Я скосил взгляд — у входа один из «них» всаживал Чижу боевой нож в грудину с маниакальной зацикленностью.

— Не рыпайся, Сальва, — сказал голос, после чего он повернулся к тому, что был у входа. — … …. хватит. Собери лучше оружие.

Его имя осталось загадкой, потому что сознание словно заблокировало этот набор звуков, иначе объяснить у меня не получалось. Это напоминало искажения на старой магнитофонной ленте.

Но вот голос говорившего я узнал. Спокойный, чуть насмешливый, с легкой хрипотцой и толикой безумия, которая, судя по всему, захватила весь разум. Голос человека, с которым я делил хлеб, спал в одном окопе, прикрывал спину.

Он присел на корточки, а его подельники в это время добили остальных — два контрольных выстрела оборвали стоны раненых близнецов. Он задрал балаклаву, и я увидел его лицо. Оно не было смазанным образом. Четкое, знакомое до последней морщинки. Но для меня, для Громова, оно не значило ничего.

— Ты, — прохрипел я. Кровь пузырилась на губах, мешая говорить.

— Я. Это вам за то, что предали нас.

— Никто… вас не предавал, — я с трудом выдавил из себя слова. Легкие горели. — Вы… нарушили устав. Пошли против устава «Щита».

Его лицо исказилось. Это была не злость. Это была ярость. Чистая, концентрированная безумная ярость фанатика, уверенного в своей правоте.

— ЭТО ВЫ ПОШЛИ ПРОТИВ НАШЕГО УСТАВА! — гаркнул он, и его слюна брызнула мне на лицо. — Мы те, кто стояли у истоков! Мы — «Щит»! МЫ САМИ УСТАНАВЛИВАЕМ ПРАВИЛА, А НЕ КАКИЕ-ТО ДЯДИ В ГАЛСТУКАХ, ЧТО ЗАПРЕЩАЮТ НАМ ДЕЛАТЬ ТО, ЧТО МЫ ХОТИМ!

Я почувствовал, как мои губы изогнулись в кривой усмешке, а по уголкам рта потекла новая струйка крови. Я смотрел на него, и в моих угасающих глазах было не отчаяние. Только презрение.

— Именно за это вас и выг…

Договорить я не успел. Грудь снова обожгло. Мир на мгновение вспыхнул ослепительным белым светом, а потом погас.

Отдернув руку, я вернулся в свое тело. Я стоял возле холодильной камеры в стерильном морге, моя рука лежала на безжизненном теле. Ноги тряслись. В ушах все еще стоял грохот выстрелов и предсмертные хрипы. Тяжело дыша, я пытался отогнать от себя чувство чужой смерти.

— Громов? — голос Алисы, полный тревоги, вырвал меня из транса.

Медленно подняв голову, я перевел взгляд. Девушки стояли рядом, а их лица были бледными. Они смотрели на меня с испугом, не понимая, что происходит.

Я медленно отстранился. Тело было ватным, а в голове царил хаос. Назвать этой бойней или чисткой язык не поворачивался. Корректнее будет объяснить внутренними разборками среди представителей щита. И я только что увидел лицо одного из убийц.

Я посмотрел на девушек. На их испуганные, ничего не понимающие лица.

— Все в порядке, — сказал я. Мой голос звучал глухо и чужеродно. — Тебе, Алиса, рано на это смотреть. И погружаться в такое тоже.

— Но… но почему? — она словно разочаровалась, хотя явно относилась с опаской к таким видениям. На мгновение мне даже стало интересно, как я выгляжу со стороны. Как экзорцист, что пытается бороться с чужими демонами внутри людской души или сознании?

— Потому что я боюсь, что ты сойдешь с ума от того, что можешь увидеть. Лучше в следующий раз. Или лучше попрактикуемся в том, что я могу тебя научить без психоэмоционального потрясения. Не хватало еще чтобы ты впала в кататонический ступор от увиденного.

— Кото… что?

Я выдохнул.

— Неважно. Просто поверь, я сомневаюсь, что ты хочешь пережить последние моменты человека, который видит, как его близких друзей расстреливают и режут как свиней, а ты не имеешь ни малейшей возможности как-то на это повлиять.

Она прикрыла рот руками, сделав судорожный вздох.

— Ты… ты видел это? — спросила Лидия, от чего у меня голова разболелась еще больше. Вроде две умные женщины, которые видят мои эксперименты не в первый раз, а задают такие банальные вопросы.

— О, небесные светила, а что, по-вашему, я должен был увидеть? Как они в ромашковом поле вяжут венки и надевают их на головы, а после этого общаются с Брахманаспати?

Они смотрели на меня непонимающими глазами, как на инопланетянина. Возможно, я и вправду немного перегнул палку с оборотами, но, с другой стороны, сколько можно задавать подобные вопросы.

Я надавил на глазные яблоки сквозь прикрытые веки.

— Их убили свои же, если я все правильно понял.

— Как… свои? — глаза Алисы округлились до размеров блюдец.

— Очень просто, — ответил я. — При помощи оружия.

И я действительно не понимал, что это за человек. Его лицо не вызывало у меня никаких всполохов или резких воспоминаний, но одно я понимал очень твердо — в «Щите» явно не так много людей выгоняли за нарушение устава. И если я подам мысль именно так — там сразу поймут, о чем или О КОМ идет речь. Но как мне это сделать, не спалив свои способности?

* * *

Утро вливалось в спальню молочным светом, процеженным сквозь тяжелые шторы цвета старого золота. Оно пахло свежескошенной травой из сада, воском, которым натерли паркет, и едва уловимым ароматом лаванды от идеально выглаженного постельного белья. Никакой сырости, никакой гнили, которой должно было тянуть от окна. Только покой, чистота и уверенность, что мир за стенами этого дома подчиняется тем же незыблемым законам порядка.

Мастер потянулся. Тело, отдохнувшее и полное сил, откликнулось с приятной легкостью. Он откинул тонкое шелковое одеяло, спустил ноги на мягкий ворсистый ковер. Никакой спешки. Утро — это ритуал, который нельзя нарушать суетой.

Он прошел в просторную ванную, отделанную теплым, медового оттенка мрамором. Зеркало в тонкой позолоченной раме отразило лицо человека, довольного собой и миром. Да, годы оставили свою печать — сеточка морщин у глаз, чуть более резкая линия подбородка. Но взгляд оставался прежним — ясным, острым, пронзительным. Взглядом человека, который хорошо понимал людские души.

Надев шелковый халат, он вышел из спальни. Дом уже жил своей тихой, отлаженной жизнью. Две горничные в накрахмаленных передниках бесшумно скользили по коридору, смахивая невидимые пылинки с полированной поверхности столика. Они не поднимали глаз, их движения были доведены до автоматизма. Идеальный механизм, работающий без сбоев. Мастер прошел мимо, не удостоив их даже кивком. Они — часть интерьера. Функциональная, полезная, но не более.

Он спустился по широкой лестнице из темного дуба. В холле, сквозь высокое арочное окно, виднелся сад, утопавший в утреннем тумане. Капли росы бриллиантами сверкали на лепестках поздних роз.

Столовая встретила его ароматом свежесваренного кофе и поджаренных тостов. На длинном, накрытом белоснежной скатертью столе уже стоял завтрак. Тонкостенная фарфоровая чашка, серебряный кофейник, изящная вазочка с вишневым джемом, тарелка с тостами, поджаренными ровно до той степени золотистости, которую он любил. И, конечно, газета. Свежая, пахнущая типографской краской, «Феодосийский Вестникъ».

Он сел в массивное кресло с высокой резной спинкой и взял в руки газету. Шелест плотных страниц был для него музыкой. Он презирал новомодные гаджеты, эти холодные, бездушные экраны. Газета — это другое. Это традиция. Это вес. Это ощущение контроля над информацией.

Он сделал глоток кофе. Крепкий, горький, без сахара. Именно такой, какой нужен, чтобы окончательно прогнать остатки сна и настроить мозг на работу. Его взгляд скользил по заголовкам. «Визит Императора в Южный Округ», «Новые таможенные пошлины на зерно», «Скандал в городской думе». Скучно. Предсказуемо. Мелкая, провинциальная возня, которая не имела к нему никакого отношения. Он уже собирался перевернуть страницу, когда его взгляд зацепился за броский, набранный жирным шрифтом заголовок на третьей полосе.

«КОРОНЕР ГРОМОВ ГОТОВИТСЯ ЗАЯВИТЬ В БЛИЖАЙШЕЕ ВРЕМЯ, КТО ПОХИТИЛ ТЕЛО ИЗ МОРГА!»

Кофе, горячий и горький, едва не выплеснулся обратно. Мастер замер, его пальцы, державшие хрупкую фарфоровую чашку, побелели. Он перечитал заголовок. Потом еще раз. И еще. Опечатка? Глупая шутка журналиста?

Перед его глазами, словно наяву, пронеслась картина той субботы. Лес у имения Корнелиуса. Перепуганные глаза конюхов и сокольничих, столпившихся у опушки и бледное, сосредоточенное лицо Громова, когда он давал указания полиции. А рядом — его спутницы. Одна — рыжая, с широко раскрытыми от ужаса глазами. Другая — темноволосая аристократка, чье лицо было похоже на маску из слоновой кости. И сам Корней, бледный от ярости.

Не веря своим глазам, он отбросил газету. Она с шелестом упала на пол. Мастер схватил со стола планшет, который прислуга всегда клала рядом на всякий случай. Пальцы быстро забегали по холодному стеклу. «Имперiалъ». Новости. Феодосия.

Заголовки высыпались как горох из мешка. Десятки разных изданий, от солидных до откровенно желтых, но суть была одна.

«Тайна похищенного тела будет раскрыта! Коронер Громов обещает сенсацию!»

«След оккультистов найден? Источник в Коронерской службе сообщает о прорыве в расследовании!»

Он открыл «Импер-Ток». Короткие, кричащие видеоролики, смонтированные на коленке. Молодые блогеры с горящими глазами, пересказывающие слухи, строящие безумные теории. Фотография Громова, увеличенная, зернистая, с наложенной поверх драматичной музыкой.

— Ах ты, грязный сукин сын… — процедил Мастер сквозь зубы.

Он откинулся на спинку кресла, заставив себя сделать глубокий вдох. Выдох. Паника — удел слабых. Он не из их числа. Он — Мастер.

Что ты такого там успел узнать, а? Что ты мог найти в пустом морге? Волос? Ниточку? Отпечаток? Бред. Гонец отчитался — работа была чистой. Абсолютно чистой. Значит, это блеф. Дерзкий, наглый, самоубийственный блеф.

Но… что если нет? Что если этот выскочка-коронер, этот спившийся аристократ, наткнулся на что-то случайно? На какую-то мелочь, которую они упустили? Маловероятно, но возможно. И эту возможность нельзя было игнорировать. Нужно было проверить. Расспросить его. Вытянуть из него все до последней капли.

Но как? Угрозы больше не работают. Он уже показал, что не боится. Значит, нужно действовать тоньше. Сыграть на его слабостях. На его тщеславии.

Мастер вспомнил старого Громова. Болтуна, любившего за кружкой пенного в узком кругу кичиться своими сомнительными заслугами, мнимой властью над миром мертвых. Он обожал внимание, лесть, ощущение собственной значимости. И на этом можно было сыграть.

Да. Это была правильная мысль. Никакого давления. Дружеский звонок. Беспокойство о здоровье. «Виктор, дорогой, слышал, у тебя там неприятности? Как ты? Может, встретимся, выпьем кофе? Расскажешь, что стряслось. Может, смогу чем-то помочь советом…».

Он улыбнулся. Медленно, предвкушающее. Он вытянет из Громова все. А потом… потом решит, что с ним делать. Но сначала — завтрак.

Он откинулся на спинку своего кресла, взял со стола хрустящий тост, намазал его толстым слоем рубинового вишневого джема. Откусил. Сладость джема, хруст поджаренного хлеба. Он ел неторопливо, с наслаждением, словно английский лорд в своем родовом имении.

Да. Все было под контролем. Абсолютно все. Громов всего лишь мелкая назойливая проблема, которую нужно решить. И он ее решит, как решал всегда. Тихо, элегантно и окончательно.