Глава 14
Алиса приехала раньше оговоренного времени. Она стояла у колонн кинотеатра «Октябрь», переминаясь с ноги на ногу в томительном ожидании. Сумерки сгущались быстро, а следом зажигались фонари, и их теплый желтый свет освещал пространство вокруг.
Она чувствовала себя неуверенно. Импульсивное желание пригласить Лидию в кино теперь казалось ей глупым и наивным. Что, если она откажется в последний момент? Что если та дружеская близость, что возникла между ними, является всего лишь продуктом общего стресса, переживаний и длительного совместного пребывания? Они были связаны и вынужденно продолжали контактировать.
Вдалеке, на другой стороне улицы, показалось такси. Машина прижалась к обочине, и из него вышла высокая, стройная фигура. Лидия. Даже в простом бежевом плаще, накинутом поверх элегантного костюма, она двигалась с той врожденной грацией, которая выдавала в ней аристократку.
Цокая каблуками по асфальту, она пересекла дорожный переход, после чего подошла к Алисе.
— Не опоздала? — спросила она вместо приветствия, останавливаясь перед подругой. На ее губах играла появилась теплая дружеская улыбка, которая тут же прогнала все сомнения прочь из сердца Алисы.
— Нет, — выдохнула девушка с облегчением. — Я сама только что подошла.
Они купили билеты, огромный стакан попкорна на двоих и два больших стакана газировки со льдом. Темный зал и мягкие кресла с радостью приняли посетителей. Фильм начался почти сразу. Никакой надоедливой и навязчиой рекламы.
«О чем думают женщины». Незатейливая романтическая комедия из тех, что смотрят, чтобы отдохнуть и посмеяться над нелепыми ситуациями.
Они сидели, удобно устроившись, и постепенно напряжение, скопившееся внутри каждой из девушек, начало отступать.
Алиса забыла и о верфи, о внезапном звонке и о тяжести своего одиночества. Она просто смотрела на экран, время от времени запуская руку в ведерко с попкорном, и громко смеялась. Искренне, по-детски.
Лидия поначалу держалась сдержанно, лишь изредка позволяя себе легкую усмешку. Но заразительный смех Алисы, теплая атмосфера зала и сама история, разворачивавшаяся на экране, сделали свое дело. Она тоже начала смеяться, сначала тихо, почти неслышно, а потом все более открыто, забыв о своей аристократической выдержке.
Они перешептывались, комментируя поступки героев, толкали друг друга локтями, и в эти моменты были просто подругами, пришедшими в кино.
Когда по экрану поползли финальные титры, и в зале зажегся свет, они еще несколько секунд хлопали вместе со всеми, а затем двинулись прочь из зала.
— Может, зайдем куда-нибудь? — предложила Алиса. — Я что-то проголодалась.
Лидия кивнула. Они нашли небольшое уютное кафе, где сели за столик у окна и заказали по чашке горячего чая с десертом. За окном проносились машины, их фары рисовали на стекле длинные световые полосы.
Несколько минут они молчали, каждая погруженная в свои мысли. Каждая хотела поделиться собственными переживаниями, но никак не могли подобрать нужных слов.
И вдруг они заговорили одновременно, их голоса наложились друг на друга:
— Я хотела бы тебе кое-что сказать…
Обе тут же замолчали, удивленно глядя друг на друга., а потом рассмеялись. Сначала тихо, неуверенно, а затем все громче, до слез.
— Начинай ты, — сказала Лидия, вытирая салфеткой выступившие в уголках глаз слезы.
— Нет, ты первая начала! — возразила Алиса, все еще смеясь.
— Ничего подобного. Говори.
— Ладно! — согласилась Алиса, разом посерьезнев. Она сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями. — Мне сегодня звонили.
Она рассказала все. О странном звонке, о представителе «Имперских Верфей Юга», о его невероятном предложении выкупить обратно верфь ее отца. Она говорила быстро, сбивчиво, слова путались, но Лидия слушала ее внимательно, не перебивая, и ее лицо становилось все более серьезным и сосредоточенным.
— … и он упомянул Громова, — закончила Алиса, глядя на свой нетронутый кусок десерта. — Сказал, что Виктор поймет выгоду предложения, и что суммы для него вполне подъемные.
Лидия некоторое время молчала, медленно вращая в пальцах ложечку.
— Это похоже на обман, — наконец сказала она. Ее голос был ровным и спокойным. Как всегда в те моменты, когда она начинала думать. — Или на очень тонкую, продуманную манипуляцию. Сначала отобрать все, а потом предложить вернуть, но уже на своих условиях, еще и за чужие деньги.
— Я тоже так подумала, — кивнула Алиса. — Это унизительно. Но…
— Но это шанс, — закончила за нее Лидия. Она подняла на нее глаза. — И если он реален, за него стоит уцепиться, но не сейчас. Нужно дождаться возвращения Громова и все обсудить. Это будет самым верным поступком в таком положении. Уверена, Виктор знает больше, чем ты или я, ведь именно он причастен к случившемуся.
— Я понимаю, — выдохнула Алиса с облегчением. Совет Лидии был именно тем, что ей было нужно. Чтобы поддержали и сказали, что она не хватается за прошлое, которое уже не имеет значения. — Спасибо. А теперь твой черед.
Лидия замялась. Она отвела взгляд, уперев его в темное стекло окна. Ее пальцы нервно забарабанили по столу.
— Я даже не знаю, с чего начать, — проговорила она. — Помнишь… ну, тот день, когда мы получили браслеты? В кладовой? Что ты видела?
Вопрос был неожиданным. Алиса на мгновение замерла, и перед ее внутренним взором снова вспыхнул пылающий лес, непреодолимая стена и рука, протянутая с той стороны.
— Я… — ее голос дрогнул. — Ко мне приходил отец. Он прощался.
Лидия протянула руку через стол и накрыла ее ладонь своей. Ее пальцы были прохладными, но прикосновение — твердым, уверенным.
— Мне очень жаль, — сказала она тихо.
— Все в порядке, — Алиса заставила себя улыбнуться. — Теперь все в порядке. Так что случилось с тобой?
Лидия отняла руку и сделала глоток из своей чашки.
— Отпей остатки своей содовой, — сказала она, кивнув на стакан Алисы, который она притащила из кинотеатра.
Алиса, удивленная сменой темы, послушно взяла стакан и сделала глоток через трубочку.
— Теперь дай мне.
Алиса протянула ей стакан. Лидия взяла его обеими руками. Она не стала пить. Она просто держала его, глядя на пузырьки, поднимающиеся со дна. Ее лицо стало отрешенным, взгляд ушел куда-то внутрь.
Воспоминание пришло само. Уроки с гувернанткой в библиотеке их родового поместья. Старая эльфийка с глазами цвета зимнего неба, которая пыталась разбудить в ней дар, которого не было.
«Сосредоточься, дитя. Сила не снаружи. Она внутри. Почувствуй ее. Почувствуй холод, текущий в твоей крови. Это твое наследие».
Лидия закрыла глаза. Она вспомнила то ощущение — тщетные попытки найти в себе то, чего нет, горькое разочарование, когда стакан с водой в ее руках оставался таким же теплым. Но сейчас… сейчас все было иначе. Она чувствовала это. После ритуала, после того ледяного кошмара, в ее внутреннем мире что-то изменилось. Там, в глубине, что-то проснулось.
Она сделала глубокий вдох и потянулась к этому чувству. К тому холодному, мерцающему кристаллу, который она нашла в своей внутренней пещере. И он отозвался.
Алиса видела, как изменилось лицо Лидии. Оно стало почти прозрачным, словно вырезанным из лунного камня. На стенках стакана, который Лидия держала в руках, начал образовываться тонкий, почти невидимый слой инея. Он расползался, покрывая стаканчик морозным узором.
Лидия открыла глаза и протянула стакан Алисе.
— Выпей.
— Ты ее отравила что ли как-то, что я не заметила? — пошутила Алиса, но смех получился нервным. Она взяла стакан. Он был ледяным, и это сразу насторожило девушку, но она все равно подтянула его к себе.
— Нет, — улыбнулась Лидия. — Просто сделай еще глоток.
Алиса поднесла трубочку к губам и втянула жидкость. И тут же отстранилась, закашлявшись. Напиток был не просто холодным. Он был обжигающе ледяным. Таким, что, казалось, заморозил ей горло.
— Она ледяная! Я же простужусь! — воскликнула она, а затем осеклась, глядя на стакан, покрытый толстым слоем инея, на улыбающееся лицо Лидии, на ее глаза, в которых все еще мерцал холодный голубоватый свет. — Ты… что ты сделала⁈
* * *
— Составлял, — сказал Григорий Палыч. — Совсем недавно. Недели три назад.
Я задумался. Три недели. Видимо, примерно тогда его состояние стало приближаться к критическому значению, когда он стал задумываться об уходе. Нехотя, но стал, и поэтому решился на такой шаг.
— И где оно хранится?
— В кабинете, — ответил дворецкий, и в его голосе прозвучали нотки неловкости, словно он сообщал мне нечто, что я не должен был знать. — В сейфе.
Я кивнул, принимая эту информацию. Все становилось на свои места. Резкое ухудшение здоровья, затем завещание. И, как вишенка на торте, попытка в экстренном порядке оформить брак, чтобы вскочить на последнюю ступеньку уходящего паровоза.
— Мне абсолютно все равно, что там написано, — сказал я, глядя ему прямо в глаза, чтобы он понял, что я не претендую на наследство. Не сейчас. — Но поведение этой… — я запнулся, подбирая слово, — хамоватой курицы и состояние отца мне категорически не нравятся.
Лицо Григория помрачнело. Его губы сжались в узкую линию. Он смотрел на меня, и в его взгляде я увидел то, чего не ожидал. Понимание. Он думал о том же, о чем и я.
— Вы думаете?.. — начал он почти шепотом, но не закончил, словно боясь произнести страшную догадку вслух.
— Я ничего не думаю, Григорий Палыч, — отрезал я. — Не хочу клеветать на человека даже после того, что мы сейчас увидели. Но проверить все же было бы неплохо.
Развернувшись и, не говоря больше ни слова, я направился в сторону лестницы на второй этаж. Он не пытался меня остановить. Я слышал за спиной лишь его тяжелое дыхание и шаги.
Я снова поднялся на второй этаж и прошел по коридору с портретами, после чего толкнул закрытую створку кабинета и вошел внутрь. Григорий бесшумной тенью последовал за мной, остановившись у порога.
Обойдя стол, я остановившись перед стеной, увешанной старинными картами в дубовых рамах. В памяти Виктора этот угол кабинета был связан с чем-то важным, но детали ускользали. Я провел рукой по стене, ощупывая резные деревянные панели. Одна из картин, изображавшая карту Империи времен Петра Великого, висела чуть криво.
Я поправил ее, и под пальцами что-то щелкнуло. Панель за картиной плавно, без единого скрипа, отъехала в сторону, открывая темный металлический прямоугольник сейфа.
На его дверце круглая ручка и небольшой цифровой дисплей с клавиатурой. Восемь пустых ячеек, ожидающих кода.
— Черт, — вырвалось у меня.
Я попробовал самые очевидные комбинации. Дату рождения отца. Дату смерти матери. Год основания рода Громовых. Дисплей каждый раз отвечал коротким, раздражающим писком и красной надписью «ОШИБКА». После третьей неудачной попытки система заблокировалась на минуту.
Я отступил от сейфа, барабаня пальцами по столу. Мозг лихорадочно перебирал варианты. Восемь цифр. Это могла быть любая комбинация. Номер счета в банке. Телефонный номер. Памятная дата, известная только ему…
И тут за спиной раздался кашель, на который я повернулся. Григорий Палыч стоял все там же у дверей, сложив руки за спиной, перекатываясь с пяток на носки и обратно, словно маятник. Его взгляд был устремлен куда угодно, но только не на меня.
— Я ни на что не намекаю, господин. Но у Андрея Ивановича была одна любимая женщина и три потомка.
Картина происходящего меня позабавила. Григорий Палыч вроде бы ничего не сказал, просто констатировал факт. У Андрея Ивановича действительно была одна любимая женщина и три потомка. Насколько любимых — вопрос открытый, но сейчас он не имел значения.
Одна любимая женщина. Мать. Три потомка. Дмитрий, Виктор, Настасья. Четыре человека. Восемь цифр. Это могли быть либо дни их рождения, либо последние две цифры годов. Я снова вернулся к сейфу.
Память Виктора, услужливая, когда дело касалось семьи, подкинула нужные даты. Мать, Мария — 1965 год. Брат, Дмитрий — 1985. Я сам, точнее Виктор — 1990. Сестра, Настасья — 1995.
Я ввел комбинацию: 65−85–90–95.
Дисплей снова вспыхнул красным. Ошибка.
Черт. Я попробовал в другом порядке. Дмитрий, как старший. Настасья, как младшая. Я, и затем матушка. 85−95–90–65. Снова ошибка.
Раздражение нарастало. Я отступил от сейфа и прошелся по кабинету. Должна быть логика. Какая-то система, понятная только ему.
И тут меня осенило. Не годы. Дни.
Я снова закрыл глаза, пытаясь выудить из памяти нужные числа. День рождения матери… май, пятое. Дмитрий — двенадцатое октября. Виктор — двадцать третье февраля. Настасья — седьмое июня.
Я снова подошел к сейфу. Итак… и какой порядок? Может, не по старшинству, а по значимости? По тому, кого он любил больше всех.
Первой всегда была она. Жена. 05. Затем самый любимый первенец-наследник. Дмитрий. 12. А потом… кого он любил больше? Или, вернее, кого ненавидел меньше? Виктор, второй сын, разочарование. Или Настасья, как инструмент для династического брака? Я сделал ставку на то, что дочь все же была ему ближе. 07. И последним — я. 23.
Я ввел код: 05−12−07–23.
Нажал на «ввод». Секунда тишины. А затем раздался тихий щелчок, и на дисплее загорелась зеленая надпись «ОТКРЫТО».
Я выдохнул с облегчением, которого сам от себя не ожидал, и повернул массивную ручку. Тяжелая стальная дверь поддалась.
Внутри, на бархатной полке, лежала всего одна папка из плотного картона, перевязанная тесьмой. Я взял ее, вернулся за стол и опустился в кресло. Григорий откуда-то выудил щеточку и теперь ходил по комнате и с самым деловым видом «смахивал пыль».
Я развязал тесьму и открыл папку. Внутри находилось несколько листов явно дорогой и плотной бумаги, исписанных каллиграфическим почерком нотариуса и скрепленных сургучной печатью.
«Завещание».
Я начал читать. Юридические формулировки, перечисление активов, счетов, недвижимости. Текст был сухим, как и подобало юридическому документу, но за ним стояла воля человека, подводящего итоги своей жизни.
Основная часть состояния бизнес, недвижимость в столице и контрольный пакет акций отходила старшему сыну, Дмитрию. Это было предсказуемо. Вопрос только в том, что теперь Дмитрия нет, и его долю придется перераспределять. И, как мне кажется, она бы успешно отошла новой «супруге», успей она завершить свои планы.
Далее сестра, Настасья. Ей предназначалась дача под Петербургом и крупная сумма на личном счету. Неплохое приданое даже после ее неудачного замужества.
И, наконец, Виктор.
Я пробежал глазами строки, ожидая увидеть унизительно малую долю, символическую подачку, которая должна была в последний раз подчеркнуть мое место в этой семье. Но то, что я прочел, заставило меня замереть.
Особняк в Феодосии переходил в мою полную собственность. Плюс к этому пакет акций в семейном бизнесе. Не контрольный, нет. Но достаточно весомый, чтобы иметь голос на совете директоров. И личный счет в банке, который был похож скорее на стартовый капитал.
Пускай Андрей Иванович и выдворил сына из дома, но бросить его на произвол судьбы не решился.
Но самой важной была последняя страница.
Приписка, сделанная рукой отца, которая объясняла, как следует поступить в случае гибели брата.
Корявый, изменившийся от болезни почерк. «В случае смерти моего старшего сына, Дмитрия Андреевича Громова, все его наследство в полном объеме переходит моему второму сыну, Виктору Андреевичу Громову».
Я откинулся на спинку кресла. Вот как, значит. Все наследство оставшемуся сыну. Мне казалось, что по отношению к моей сестре это было некрасиво, но… не мне решать.
Но такое поведение слегка сбивало с толку. Выгнать сына, не поддерживать с ним никакой связи, тайно следить, чтобы на пороге смерти завещать ему почти все?.
Что ж, спасибо, что хоть проститься позвал и выяснить все, как мужчины, а не лечь в гроб, оставив после себя обиды, горечь и ворох невысказанных слов.
Я поднял бумагу и стал читать дальше. Итог меня радовал.
Никаких напомаженных куриц Алин в завещании не было. Ни единого упоминания. Ни как подруги, ни как будущей жены. Никак. Она была для него никем. Пустым местом.
Значит… значит, все было именно так, как я и предполагал. Она знала, что ей ничего не светит, и поэтому торопилась. Пыталась успеть, пока старик еще дышал. Пока он еще мог поставить свою подпись в брачном свидетельстве.
Я закрыл папку, медленно завязал тесьму и убрал обратно в сейф так, как было изначально.
Поднявшись из-за стола, я направился к выходу из кабинета.
— Григорий, кажется, мы уже достаточно убрали в этой комнате, так что пойдемте в следующую, — сказал я, после чего вышел в каридор.
Цель на ближайшее время была ясна как день. Мне нужно срочно еще раз поговорить с отцом.
— Мне нужно в больницу, — сказал я, спускаясь по лестнице.
Григорий проводил меня до дверей, его лицо оставалось беспристрастным, но в глубине умных глаз я уловил тень одобрения. Я не стал тратить время на долгие прощания, просто кивнул ему, вышел на крыльцо и тут же, на ходу, вызвал такси через приложение.
«К центральной дворянской больнице. Срочно», — добавил я в комментарии для водителя, словно это могло ускорить его прибытие.
Ожидание на ступенях особняка было мучительным. Все же отсутствие собственного транспорта иногда играло злую шутку, но и арендовать в столице машину на неделю была услуга не из дешевых.
Хотя… все зависело от того, что снимать и как часто ездить.
Я ходил взад-вперед по мраморным плитам. Мысли крутились в черепной коробке по кругу: Алина. Ее наглость, уверенность, спешка. Она точно хотела успеть жениться, чтобы урвать кусок побольше, пока еще не поздно.
Наконец, у ворот появился седан такси. Я почти бегом спустился по аллее и, едва машина остановилась, рванул на себя заднюю дверь.
— Центральная дворянская, — бросил я водителю, захлопывая дверь. — И если можно, побыстрее. Я доплачу.
— Сделаем, — буркнул он, и машина сорвалась с места, вливаясь в дневной поток.
Я смотрел на проносящиеся за окном улицы, но не видел их. Перед глазами стояла картина: отец, бледный и исхудавший, лежит в больничной палате. Мне надо поговорить с ним, выяснить, откуда взялась эта дамочка, как давно они знакомы, и не пытался ли отец сопоставить факты ухудшения своего здоровья и ее явления в его жизни.
Как по мне, то все сходилось практически идеально, если не стопроцентно.
Машина резко затормозила у знакомого входа. Я спешно расплатился в с водителем, не дожидаясь сдачи, выскочил и бросился к автоматическим дверям. Мимо сонной девушки на ресепшене, мимо ожидающих в коридоре, к лифту. Каждая секунда была на вес золота.
Третий этаж. Тишина коридора, запах антисептиков. Я не стал искать заведующего. Не стал стучать. Я почти с двух ног ворвался в палату, с такой силой толкнув дверь, что едва не сорвал ее с петель, будто в больнице был пожар, и я пытался спасти дорогого мне человека.
Картина, открывшаяся мне, заставила замереть на пороге. Он лежал все в той же позе, но что-то изменилось. За те несколько часов, что я отсутствовал, он словно усох еще больше. Кожа на лице приобрела землистый, сероватый оттенок, губы посинели, дыхание стало едва заметным.
— Отец, — позвал я, подходя к кровати. — Отец!
Он не реагировал. Глаза были закрыты, грудь почти не вздымалась. Мой взгляд метнулся к монитору. Зеленая линия, еще утром бывшая относительно стабильной, теперь превратилась в слабую, аритмичную кривую, а цифры давления и сатурации светились тревожным красным. Его жизненные показатели стремительно падали. И почему они до сих пор не подняли тревогу, чтобы сюда пришли медики и проверили его состояние, я тоже не понимал.
Но что за чертовщина⁈ Утром же все было нормально. Я же сам стабилизировал его. Что могло случиться за это время? Никто посторонний сюда войти не мог. Врачи? Но что они могли сделать, если сами не понимали, что с ним происходит?
Я смотрел на него и чувствовал, как внутри заклокотала ярость.
Времени на раздумья не было. Я закрыл глаза.
Мир вокруг растворился. Его душа, еще утром похожая на тлеющий уголек, теперь едва мерцала, превратившись в крохотную, почти невидимую искорку. И я увидел это. Энергия в его теле не циркулировала, как должна была. Она текла. Едва заметной, тонкой струйкой она сочилась из его психеи, но не рассеивалась в пространстве, а уходила в одном, четком направлении. В сторону его правой руки.
Я мысленно проследил за этим потоком. Он стекал по невидимым каналам предплечья, концентрировался в запястье и… словно всасывался.
Я открыл глаза. Мой взгляд упал на его правую руку, безвольно лежавшую на одеяле. И на часы, которые были на ней. Те самые, что я утром приметил на тумбочке. Видимо, когда я ушел домой, то он по привычке попросил медсестру или кого-то из персонала надеть их.
Снова закрыв глаза, я сфокусировал зрение именно на них. И то, что я увидел, заставило кровь застыть в жилах. Часы… они светились. Но это был не тот ровный чистый свет, который излучают души живых. Это было темное вязкое и пульсирующее свечение. Аура, которую я уже видел.
Сначала в доме Вересаева на картине.
Затем на поляне с распятым.