Глава 11

Вечер тихо опустился на усадьбу. Из окон главного дома лился теплый желтый свет, слышалась музыка — скрипки, рояль, смех и звон бокалов. Я стояла у ворот гаража, вытирая руки промасленной ветошью, и смотрела, как мимо, шурша шелками и побрякивая украшениями, проходят гости.

Кареты одна за другой подъезжали к парадному входу. Лакеи распахивали дверцы, дамы в длинных платьях, с высокими прическами и веерами, ступали на усыпанную гравием дорожку. Мужчины во фраках и мундирах галантно подавали им руку.

Я сглотнула. Никогда в жизни я не видела такого: даже кинематограф не мог передать всего великолепия этого действа – живого и настоящего.

В моем времени такие балы остались только в книгах и фильмах. А здесь — вот, прямо передо мной. И я, девушка из двадцать первого века, стою в гараже, в одежде парня, с маслом под ногтями, и смотрю на это из-за угла, не веря в реальность происходящего.

— Мишка!

Я вздрогнула и обернулась. Кирюха — взлохмаченный, возбужденный, с горящими глазами — подбежал ко мне, запыхавшись.

— Мишка, я кое-что нашел! — зашептал он, дергая меня за рукав. — Там, за оградой, у самого зала, дерево растет! Старый дуб! Ветки такие толстые, что хоть лежанку устраивай! И с него видно весь бал! Пошли, поглядим!

— Кирюха, я не могу, — сказала я, качая головой. — Мне надо машину доделывать. Осталось буквально пара деталей, и…

— Да брось! — перебил он. — Машина никуда не денется! А бал — он сегодня, а завтра его уже не будет! Ты когда еще такое увидишь? Ну пожалуйста, Мишка! Я ж не пойду один, скучно!

Я колебалась. Работа и правда почти закончена — оставалось только отрегулировать холостой ход и проверить зажигание. Но внутри меня боролись два чувства: страх быть обнаруженной и жгучее, почти запретное любопытство.

— Ладно, — выдохнула я. — Веди.

Кирюха радостно рванул вперед, и я побежала за ним, стараясь ступать тихо и держаться в тени.

Дуб оказался огромным. Его ветви раскинулись широко, закрывая часть двора густой листвой. Мы забрались на нижнюю ветку, потом выше — и замерли.

Вид открылся потрясающий.

Прямо перед нами, в нескольких метрах, находилась терраса, выходящая из главного зала. Высокие стеклянные двери были распахнуты, и оттуда лился свет, музыка, голоса. Гости прогуливались по террасе, пили шампанское, смеялись. Дамы в роскошных платьях, мужчины во фраках — все это было похоже на ожившую картину.

Я притаилась в листве, стараясь дышать тихо. Рядом сопел Кирюха, вцепившись в ветку.

— Гляди, гляди! — зашептал он, тыкая пальцем. — Вон они!

Я посмотрела в указанном направлении и увидела, как из зала на террасу выходит мужчина.

Высокий, широкоплечий, с непослушным русым вихром, падающим на лоб. Он обладал той мужественной, немного суровой внешностью, которая не нуждается в украшениях. Фрак сидел на нем идеально, но мне показалось, что он чувствует себя в нем неуютно: он то поправлял воротничок, то проводил рукой по волосам. Вид у него был раздосадованный.

— Александр, — прошептал Кирюха. — Я слышал, как служанки говорили. Это родной брат барона, из столицы приехал.

Я кивнула, не сводя глаз с незнакомца. Он стоял у перил, смотрел в сад и, кажется, о чем-то напряженно думал.

И тут из зала вылетела она.

Толстая, разодетая, как вульгарная кукла — в платье с таким количеством кружев и бантов, что оно напоминало свадебный торт. Лицо густо нарумянено. В ушах сережки невероятного размера. Она бросилась к красавчику и повисла на его руке, как репей.

— Александр! — пробасила она голосом, который, видимо, пытался звучать томно, но получалось скорее как у коровы, зовущей теленка. — Я приглашаю вас на танец!

Я мгновенно узнала ее. Это была моя сводная сестра.

Внутри у меня все перевернулось. Я вцепилась в ветку, чувствуя, как сердце начинает бешено колотиться.

Александр дернулся. Непроизвольно, резко — так, что она пошатнулась. От толчка парик на ее голове сдвинулся и начал медленно сползать набок, обнажая коротко остриженную, почти лысую макушку.

— Что это? — спросил он, глядя на парик с недоумением. На его лице отразилось сначала изумление, потом — понимание, и наконец — кривая усмешка.

Сестрица застыла, пытаясь одной рукой удержать парик, другой — вцепиться в его рукав. Лицо ее пошло красными пятнами.

— Послушайте, Софи, — сказал Александр, и голос его стал холодным и насмешливым. — По-хорошему отстаньте от меня, и я никому не скажу, что вы лысая.

Я зажала рот рукой, чтобы не расхохотаться в голос.

Он усмехнулся, аккуратно высвободил руку и, не оглядываясь, вернулся в зал.

Софи осталась одна на террасе. В свете ламп было видно, как она трясется от ярости. Она сдернула парик с головы, громко и грязно выругалась — так, что я удивилась, откуда барышня знает такие слова, — и принялась водружать его обратно, трясущимися руками.

— Ну что, Мишка? — зашептал Кирюха, давясь смехом. — Хорошо мы устроились?

Я не ответила. Я смотрела, как Софи, кое-как поправив парик, гордо подняла голову и, чеканя шаг, ушла в зал — с таким видом, будто ничего не случилось.

Я перевела дыхание. Щеки горели, сердце колотилось, и я чувствовала, как внутри меня разливается странное, пьянящее чувство.

— Пойдем, — сказала я, трогая Кирюху за плечо. — Хватит на сегодня приключений. Надо машину доделывать.

Мы спустились с дерева и побежали обратно к гаражу, растворяясь в темноте сада.

А в усадьбе продолжал греметь бал. И где-то там, среди гостей, ходили моя мачеха и сестрица в париках, не зная, что я наблюдаю за ними из тени.