Глава 2. Ринат

Глава 2. Ринат

Пип. Пип. Пип.

Этот мерный, синтетический звук ввинчивается в мой мозг, словно ржавое сверло. Монотонный и равнодушный он пульсирует где-то за правым ухом.

Пытаюсь сглотнуть, но во рту пересохло так, будто я жевал раскаленный песок.

Горло саднит от невидимых царапин.

Пробую пошевелить рукой, чтобы протереть глаза, но запястье натыкается на препятствие. Что-то тянет кожу. Иглы. Трубки.

Медленно, с огромным усилием, разлепляю веки.

В глаза мгновенно бьет безжалостный, стерильно-белый свет люминесцентных ламп.

Потолок. Квадратные панели.

Характерный, до тошноты резкий запах хлорки, спирта и озона — запах больницы.

Запах болезни. Запах слабости.

Опускаю взгляд ниже.

Моя грудь, привыкшая к тяжелым нагрузкам, сейчас облеплена круглыми липучками датчиков, от которых змеятся разноцветные провода.

В вену на левой руке вставлен катетер, прозрачная капельница монотонно отмеряет прозрачную жидкость.

Я в реанимации.

Воспоминания обрушиваются лавиной. Шторм. Ледяная вода. Катер. Перекошенное от ужаса лицо женщины. Собака.

И эта невыносимая, разрывающая грудину боль, от которой темнело в глазах.

Делаю глубокий вдох, и тут же морщусь — под ребрами, прямо в центре, отзывается тупая, ноющая тяжесть.

Мое тело, мой идеальный инструмент и моя гордость — предало меня.

Чувствую себя так, словно меня переехал асфальтоукладчик, а потом то, что осталось, бросили под пресс.

Я, Ринат Смирнов, человек, который жмет от груди сто двадцать килограммов, вытаскивает людей из штормового океана и не знает слова «усталость», сейчас не могу даже приподнять голову от подушки.

Паника зарождается в животе и поднимается к горлу.

Нет. Нет, этого не может быть. Я просто переутомился. Я замерз. Сейчас я встану.

Я должен встать!

— Даже не думайте, Смирнов.

Голос звучит неожиданно. Низкий, бархатный, но с такими стальными нотками, что я невольно замираю.

Дверь палаты открыта. У изножья моей койки стоит женщина.

Мой затуманенный, бьющийся в истерике мозг фиксирует ее образ урывками.

Белый халат, накинутый поверх темно-вишневой блузки. В руках — планшет с медицинской картой.

И она… большая. Пышная. Округлые бедра, мягкие линии плеч, полноватые руки.

Темные волосы небрежно заколоты на затылке, несколько прядей выбились и падают на лицо.

На губах — легкая усмешка, в карих глазах — абсолютное спокойствие человека, который держит ситуацию под контролем.

Для моего воспаленного сознания сейчас, в эту секунду, она олицетворяет всё то, что я презираю.

Всю жизнь я боролся за идеальную форму. Я истязал себя тренировками, диетами, дисциплиной.

А она… она выглядит так, будто дисциплина для нее заканчивается там, где начинается витрина кондитерской.

И эта женщина смотрит на меня сверху вниз!

— Очнулись, супермен? — она делает шаг ближе, и я чувствую тонкий аромат хорошего парфюма, смешанный с запахом больничного антисептика. — Доброе утро. Хотя, глядя на ваши показатели, оно скорее чудом наступившее.

— Кто… вы? — мой голос звучит жалко. Хриплый, надломленный шепот. Я ненавижу себя за этот звук.

— Ваша новая реальность, Ринат, — она сверяет что-то в планшете, не глядя на меня. — Отделение интенсивной терапии. Я ваш лечащий врач-кардиолог, Людмила Кожевникова.

Она отрывает взгляд от планшета и смотрит на меня.

— Вы решили поиграть в бессмертного пони в шторм. Результат: острая ишемия, предынфарктное состояние на фоне тяжелейшего физического истощения и гипотермии. Ваш миокард, грубо говоря, послал вас к черту и едва не остановился.

Слово «предынфарктное» бьет меня под дых сильнее, чем океанская волна. Инфаркт? У меня? В тридцать четыре года?!

— Вы бредите, — я сглатываю вязкую слюну, пытаясь опереться на локти. Пальцы дрожат.

Аппарат ЭКГ у моей кровати начинает пикать быстрее, выдавая мой страх.

— Какая ишемия? У меня пульс в покое пятьдесят пять ударов. Я спортсмен. У меня отличное здоровье! Мне нужно встать. Мне нужно на базу…

Я делаю рывок, пытаясь сесть, и тут же перед глазами взрываются черные сверхновые.

Комната кренится вбок. Меня тошнит от слабости, и я с тяжелым стуком падаю обратно на подушки, хватая ртом воздух.

Кожевникова делает быстрый шаг вперед, ее рука жестко ложится мне на плечо, вдавливая в матрас. Хватка у нее неожиданно сильная и уверенная.

— Лежать, Смирнов! — командует она. — Вы сейчас никуда не пойдете. Если вы дернете катетер или попытаетесь встать, у вас сорвется ритм, и мы будем откачивать вас дефибриллятором. Вы поняли меня? Ваше «отличное здоровье» закончилось вчера на пляже.

Ее спокойное превосходство сводит меня с ума.

Мой мир рушится.

Моя карьера, моя жизнь, всё, что я из себя представляю — всё летит в пропасть.

Я загнанный в угол зверь, калека, прикованный к койке, и эта женщина, этот символ физической лени, смеет мной командовать!

Страх мутирует в слепую ярость.

Я должен защититься, должен разрушить ее спокойствие, чтобы не чувствовать себя таким ничтожным. И я бью по самому очевидному.

— Вы?! — я выплевываю это слово, задыхаясь от злобы и отчаяния.

Моя грудь ходуном ходит. Кардиомонитор заходится истеричным писком.

— Вы собираетесь лечить мое сердце?! Да вы на себя посмотрите! Как врач, который не может отказаться от булочек и не следит за своим телом, может спасти мое?!

Повисает тяжелая тишина, нарушаемая только писком аппаратуры.

Я жду, что она покраснеет, смутится, опустит глаза. А может быть, даже выскочит из палаты в слезах. Я жду хоть какой-то реакции уязвленной женской гордости.

Но Людмила Кожевникова даже не моргает.

Она очень медленно убирает руку с моего плеча. Выпрямляется.

Ее лицо не выражает ни боли, ни обиды. Только презрительное снисхождение.

Она смотрит на меня так, как энтомолог смотрит на бьющегося в агонии, но довольно глупого жука.

Затем она небрежно поправляет воротник халата, достает ручку из кармана и делает пометку в моей карте.

— Мои булочки, Смирнов, — ее голос звучит тихо, но в этой тишине столько яда, что им можно парализовать слона, — к счастью, никак не мешают мне читать вашу кардиограмму. Которая сейчас, к слову, выглядит хуже, чем карьера актера провинциальной массовки.

Она склоняется надо мной, опираясь руками о края кровати. Ее лицо оказывается неожиданно близко к моему.

Я вижу гладкую кожу, острый блеск темных глаз и глубокие ямочки на щеках.

— Вы правы в одном, — чеканит она, глядя мне прямо в глаза. — Я люблю вкусно поесть. И у меня есть лишний вес. Но знаете, в чем между нами разница, «супермен»? Я не пытаюсь компенсировать свои скрытые комплексы, убивая себя в ледяной воде ради того, чтобы кому-то доказать свою значимость. Вы думаете, ваши кубики пресса и бицепсы делают вас бессмертным богом?

Открываю рот, чтобы огрызнуться, но она не дает мне вставить ни слова.

— Ваша отличная физическая форма сейчас лежит здесь, привязанная проводами к розетке, и не может самостоятельно даже доползти до утки! — она бьет по больному месту. — А моя «неидеальная» форма, как вы изволили выразиться, сейчас стоит над вами. И именно моя рука будет вводить вам гепарин, чтобы ваш отличный, спортивный тромб не оторвался и не отправил вас прямиком в морг до конца этих суток.

Я задыхаюсь. Не от боли в сердце. От ее слов. Они разрывают на куски жалкие остатки моего эго.

Я хочу отвести взгляд, но не могу.

Она выпрямляется, ее лицо снова становится непроницаемым.

— Так что слушайте сюда, спасатель, и запоминайте, — Кожевникова чеканит каждое слово. — В стенах этой палаты ваши спортивные достижения не стоят ни копейки. Здесь все решает моя голова и мои знания.

Она на миг замолкает и переводит дыхание.

— И если вы хотите когда-нибудь снова натянуть свои дурацкие красные плавки и побежать по пляжу, играя мускулами перед девочками, вы будете слушаться каждого моего слова. Вы будете принимать таблетки, лежать смирно, не сметь повышать голос и отвечать только тогда, когда я задаю вопросы. Вам это ясно?

Я стискиваю зубы так, что сводит челюсть.

Ненависть к ней смешивается с ужасающим пониманием собственной беспомощности. Она права. Леший меня побери, она абсолютно права. Я полностью в ее власти.

— Идите к лешему, доктор, — цежу я сквозь зубы, отворачиваясь к стене.

— Уже пришла, — блестяще парирует она, и я спиной чувствую ее победную, саркастичную улыбку. — К вашим услугам, Смирнов. А теперь медсестра принесет вам ваши первые таблетки. И поверьте мне на слово…

Я слышу, как ее каблуки стучат по линолеуму, направляясь к выходу из палаты.

— …они очень, очень горькие. Прямо как правда о вашей уязвимости.

Дверь за ней закрывается.

Я остаюсь один на один с писком монитора, мерным капанием раствора в вену и осознанием того, что моя жизнь только что разбилась вдребезги.

И собирать эти осколки будет женщина, которую я уже ненавижу всем своим больным, разбитым сердцем.